Города и горожане

«Вот оно как бывает! Вознесутся, а после не стараются, не следят за собой — и вот итог», — думал он, и перестать не удавалось. К своему ужасу, он буквально упивался этим переживанием. «Вот так-то, даже инженеры к концу жизни остаются у разбитого зонта. А Фарисеев не такой, Фарисеев по сравнению с некоторыми очень даже неплохо держится!».

Мысль раздулась, как сытая свинья, и тесно стало Борису на ложе собственного ума. Когда переменчивый ветер налетел сзади, он не успел развернуть зонт.

Серебристый тканевый щит неминуемо вывернуло бы, если б не долговязая. Она за долю секунды выдернула собственный зонтик из общей путаницы, развернулась, пригнулась и на вытянутых руках выставила его за спину Бориса. Ветер туго бился об этот жёлтый парус, пока не стих, а длинная старуха при этом ухитрялась прятаться за самого Фарисеева. Шторм только и сумел, что измочалить её разноцветный шарф.

«Высший пилотаж, ничего не скажешь», — обалдело думал Борис, замерев на месте.

Шею ему кололо спицей, но столь мизерное неудобство его сейчас не занимало. Долговязая хмыкнула, смерила Бориса взглядом и вернула зонт на плечо. Прокрутила, чтобы сбросить воду — изящное движение мастерицы. Фарисеев стоял, совершенно подавленный.

И тут пронёсся вихрь такой силы, что застонали деревья. Он рванул жёлтый зонт, отчего долговязая, нелепо взмахнув свободной рукой, поскользнулась в воде и рухнула в поток.

— Да что ж такое-то! — возмутился Борис в адрес не то бури, не то пострадавшей.

Вместе с пожилой инженеркой они кинулись поднимать спутницу. Тут же выяснилось, что стоять она без опоры не может.

— Ай-ай! — кричала она, в точности как недавно низенькая. — Ах, нога моя, щиколотка! О-о, мой зонт! — тут же выяснилось, что у её амуниции погнуто две спицы.

— Безобразие! Нарушение! — кричал в отчаянии Борис, сам не зная, в чей адрес. Ему, усталому и закоченевшему, просто хотелось вопить от досады: жалкий десяток метров до родной калитки, а пройти их не проще, чем покорить гору.

Вот он и вопил. Орал в темноту, в тучи, перекрикивая ливень — тем более, что это позволяло не замечать тяжёлую, как кабан, тень злорадства над собственной душой.

«Так ей, — похрюкивала тень. — Нечего было выпендриваться, вставать в позу! Отработала — зонт на место, и пошла. Не красоваться ей больше!»

В недрах туч заворочался громовой раскат.