Сукины дети. Тот самый

Всю эту муть он выдал на одном дыхании, не переставая блуждать скучающим взором поверх двигающихся в такт спин и задниц. Пол в бывшем бомбоубежище сейчас походил на весенний луг, заполненный совокупляющейся саранчой. В оправдание саранчи могу сказать, что насекомыми движит инстинкт, поколениями выверенное стремление к продолжению рода. В то время как здесь мы наблюдали простой и безыскусный разврат.

- Сергеич, ты точно уверен, что это не Лавэй? - практичного майора не волновали токи теллурических энергий.

- Оргия - лишь начало, - пояснил Алекс, набалдашником трости сбивая цилиндр на затылок. - Разогрев. Основное действо впереди. И вот когда оно достигнет кульминации, тогда Лавей и появится.

- Но... - не успокаивался Котов.

- Поверь, Яша. Такого размаха мероприятия нельзя устраивать на каждом шагу. Завтра об этом, с позволения сказать, представлении, будет говорить весь город. Полиция будет на чеку, а приличные, сиречь - платежеспособные - гости не рискнут более своей репутацией.

Так что у него всего один шанс, и Лавей это прекрасно понимает. Нас же попытаются нейтрализовать в процессе.

Я кашлянул.

- Тут такое дело...

И я рассказал им про Ахмеда. Без купюр, лишь самое существенное.

- Обычная практика, - кивнул Алекс. - Твой подопечный работает не за деньги. Он - фанатик, а таких людей Лавей уважает. Колдун пообещал ему что-то такое... - он пощелкал пальцами, обтянутыми белоснежной лайковой перчаткой.

- Вечную жизнь, - тихо сказала Антигона.

- Рай у подножия горы Аламут и сотню гурий.

- Ну разумеется!.. - просветлел лицом Алекс. - На меньшее они не размениваются.

- Охранника я могу взять на себя, - предложил майор.

- Нет, - мой рот открылся помимо воли. - Я сам.

- Увидэшь Джавдэта - не убивай. Он мой... - с кавказским акцентом процитировал Алекс. - Ты уверен, кадет? - это уже обычным своим голосом.

Я мог бы много чего сказать по этому поводу... Но просто кивнул. Пистолет за поясом был тёплым.

Оргия закончилась несколько неожиданно.

Ситар издал последний полувсхлип-полувизг, змееженщины испарились, а на сцену вынесли медный тибетский гонг, и огромный масляно поблёскивающий детина в цепях заместо одежды, ударил в него специальным билом. Звук покатился по залу сумрачно и протяжно. Публика, приходя в себя, вскакивала, поспешно оправляя ширинки, юбки, чулки и рубашки.

Друг на друга старались не смотреть.

И словно бы потворствуя этому желанию, в зале погас свет.