Сукины дети. Тот самый

В то же время вернулась способность видеть не только Мириам, но и окружающее. Чувствовать запахи, дышать...

Вышла она, переодевшись в светлые голубые джинсы и просторную замшевую куртку. Вязаный свитер обнимал воротником белое горло, но сапоги - кожаные, коричневые, на толстой подошве - были те же.

- Раньше в этом доме жил ещё раввин, - сказала Мириам так, словно и не было перерыва в нашем разговоре. - Но с тех пор, как на кладбище не хоронят, остались только мы с папой.

- Не страшно вам жить на кладбище? - это было совсем не то, что я хотел ей сказать.

Хотелось сказать ей про свет, про то, что жизнь моя с этих пор освещена одним лишь светилом - ею; про то, что таких девушек я никогда не видел, и не увижу более... Но всё это говорить было нельзя. И тогда я спросил про кладбище.

- Мы здесь жили всегда, - улыбнулась Мириам. - Это мой дом. И как-то странно думать про свой дом, что в нём может быть страшно... Впрочем, вы не первый, кто спрашивает. В универе тоже все удивляются: как это я живу на кладбище?

- Извините.

Впрочем, думал. Здесь, в подземном склепе, спит Диббук... Страшно подумать, какие ещё потусторонние креатуры могут посещать это место.

Но этого тоже говорить было нельзя. Судя по всему, и Гиллель, и тем более Алекс, стараются держать Мириам от своих дел подальше.

- Вот могила Гобсека, - указала Мириам на серое базальтовое надгробие. Простое, без всяких надписей и украшений, оно почти скрылось в зарослях рябины. - Но вам ведь это неинтересно, верно? - светлые глаза её смотрели испытывающе, будто ждали: где я сорвусь на этот раз?

- С чего вы взяли? - честно говоря, я не знал, как нужно вести себя историку, но в угоду Алексу старался, как мог.

- С того, что вы - не историк.

Ну вот. А я-то думал...

- Вы - новый помощник господина Голема. Охотник. И пока меня не было, вы с Алексом здесь охотились на Диббука.

- Простите, - от избытка чувств я пнул сухую еловую шишку. Та отлетела и ударилась о чьё-то надгробие. "Шварц, Энгельт Осипович", - прочитал я.

- Почему меня держат за дурочку? - она вновь улыбнулась. - Очень просто: папа считает, что мне слишком рано. А господин Голем... - Мириам пожала плечами. - Я знаю его всю жизнь. Он мой сандак. Крёстный отец. Наверное, он тоже считает, что мне ещё рано. Когда умерла моя мать, все обязанности по моему воспитанию легли на папу. Господин Голем в те времена бывал у нас очень часто. Не то, что сейчас.