Кошкинд

Что ж, тем лучше…

Господи, неужели в мире может быть столько грязи, разрухи и запустения?

Лестница, ведущая на башню, всем своим видом не внушала ничего кроме отвращения. Погнутые сварные перила, обвалившаяся штукатурка, битые бутылки, обрывки старых газет, шлепки засохших фекалий, дохлые крысы, кошки, мусор, мусор, мусор… И жуткий смрад. Выбитые двери на разных этажах открывали пейзажи подобные лестничным. Мерзость.

Но на самом верху, на площадке не только выметенной, но, похоже, и регулярно влажно-убираемой, пахло свежей масляной краской.

Самуил, на минуту растерявшись и не зная, как поступить дальше, остановился за пару шагов до двери. Рукоять наградного «ТТ», взведённого, но на предохранителе, покрылась от ладони испариной. Там, внутри помещения, кто-то был. Чувствовались признаки жизни. Он.

— Ну, чего застыл, входи уже! — раздался из-за двери хорошо знакомый, но слышанный почти век назад голос.

Кошкинд насторожился.

— Муля! Тебе говорю, — снова раздалось из-за двери.

Чёрт, прокололся. Но где? Когда? Как? А-а, какая теперь разница?!

Самуил спрятал пистолет в наплечную кобуру, запахнул ветровку и, решительно надавив на ручку, распахнул дверь.

Стрельников сидел посреди небольшой, со следами недавнего ремонта, полупустой комнаты в одном из глубоких кожаных кресел, установленных по бокам элегантного журнального столика, заставленного чашками на блюдцах, фарфоровыми чайничками, вазочками с печеньем и конфетами.

— Не стесняйся, Самуил, присаживайся. Я со вчерашнего вечера тебя жду, — улыбнулся Виктор.

Кошкинд снял кепку, бросил её на стойку-вешалку хромированной стали, прошёл к креслу и, вздохнув — шумно выдохнув, уселся. Словно провалился в облако.

— Убивать меня пришёл, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс Стрельников. — Что ж, понимаю тебя прекрасно. И препятствовать не собираюсь. Сил больше нет, устал смертельно… Только выслушай меня сперва, хорошо?

У Самуила от волнения пересохло во рту.

— Вот и славно, — вновь улыбнулся Виктор. — Я за тобой, парень, давно наблюдаю. С тех самых времён, когда подобрал на Варшавском. Помнишь? Помнишь, вижу. И знаю, что забыть такое у наших не получается. У кого? Дело в том, Муля… что ты не человек вовсе. Совсем не человек. Или, вообще. Абсолютно. Как угодно. Жаль, я понял это уж слишком поздно… Ты див, Самуил.