Затишье перед бурей

Прошло, исчезло, не будет – никогда и ни при каких условиях, не стоит даже мечтать! Прочь, прочь! Пусть лучше опять кошмары про чуму и горящую малышку Жанну, пусть опять какая-нибудь невнятная муть – только не про Сад.

Кроули через силу дёрнул головой, пытаясь вырваться из грёз. Но сон уже смыкался вокруг. Замещал собой реальность, стирал границы между мечтами и воспоминаниями…

В окутанном дремотой сознании мелькнула невразумительная мысль, что Морфей на него, похоже, всё-таки обижен. Точно. Иначе почему бы все те сны, которые за последние тысячелетия заблудились где-то на полпути, не добравшись до априори не нуждающегося в отдыхе существа, внезапно изобрели компас и теперь с настойчивостью педантичных почтальонов стучались в его разум? Кроули предпочёл бы вовсе не пускать этих настырных визитёров – но, увы, его мнения на этот раз никто не спрашивал.

Солнце. Яркие блики на блестящей чешуе…

Его скрутило коротким приступом паники. Нет! Он не хотел вспоминать тот день. Если бы он только знал, чем обернётся его маленький безобидный скандальчик…

Миг спустя пришло осознание: не соблазнение Евы.

Что-то другое.

Что-то…

Что-то ещё более раннее, вдруг с пронизывающим уколом страха осознал он.

Нагретый солнцем камень. Переливающееся серым и антрацитовым, свернувшееся кольцами длинное тело на нагретой поверхности…

Его чешуя была алой. Чёрно-алой, словно адское пламя, пробивающееся сквозь пепел сгоревших крыльев. Он никогда не любил быть похожим на кого-то...

Это не было кошмаром.

Это даже просто сновидением не могло быть. Грёза? Воспоминание, невесть как пробившееся сквозь плотную стену амнезии? Кроули чувствовал, что против своей воли проваливается в это наполненное солнцем и умиротворением счастье, почти задыхается в нём. И стоило бы вырваться, выдраться из сладкого забытья: потом, знал он, пробуждение будет ещё мучительнее. Но не хватало воли заставить себя сделать решительный рывок. Отказаться от крупицы счастья, которое когда-то было его по праву?

Невозможно.

И он, вместо того, чтобы пытаться проснуться, покорно расслабился, жадно впитывая всем своим существом эту пронзительную радость ещё не знающего греха полудня.

Просто сон; пусть. Его, по крайней мере, можно назвать приятным…

…Если не осознавать, что вся пастораль, что грезится ему сейчас, когда-то закончилась подломившейся под ногами небесной твердью и не утихшей за века тоской в выгоревшей дотла душе.

А не осознавать не получалось.

Или – наоборот?..