Затишье перед бурей

Почему здесь так пусто? Откуда эта вязкая, нежилая тишина?.. Он всем своим существом ощущает неправильность того, что происходит. Но почему-то никак не может понять, в чём она заключается, эта неправильность. Он делает шаг вперёд – и шелест бумаги смешивается с жалобным стеклянным хрустом.

…Он замирает. А потом медленно, уже зная, что увидит, поднимает ногу.

Он помнит эту чашку. Каждый раз, на каком бы Круге он не находил Мадлен, этот лепесток белого фарфора всегда оставался с ней. Словно был частью неё самой.

Частью её души, искалеченной, но не сломленной – души, которую Кроули предпочёл бы никогда не видеть здесь.

Он не сразу замечает момент, когда тяжёлый аромат цветочной пыльцы и пыли вдруг разбавляет резкая нота горящего табака.

…Кресло больше не пустует. Она сидит, закинув ногу за ногу и небрежно отставив руку с зажжённой сигаретой, и глядит на него со знакомым, горько-насмешливым, прищуром. И белая кружевная шаль плотно кутает плечи – как и каждый раз, когда он находил её здесь, Внизу.

- Привет, демон, - с привычной иронией бросает Мадлен – и лишь теперь, с опозданием, Кроули понимает, что происходит что-то неправильное. Этого ведь не было. Он не видел Мадлен с Пятого круга – не видел, хотя и обещал найти её, даже если она успеет вновь подняться выше…

…обещал, но не выполнил.

Где они? Дождь, ветер… гниль… Третий круг? Он не помнил за Мадлен склонности к чревоугодию. Можно ли считать чревоугодием страсть к кофе? А, какая разница! Как она могла так быстро попасть сюда, и двадцати лет ведь ещё не прошло с момента, когда она вырвалась из стигийской трясины!

Словно отвечая на его сумбурные мысли, Мадлен глубоко затягивается сигаретой и, неторопливо выдохнув дым в потолок, стряхивает пепел прямо на паркет.

И лишь тогда он осознаёт: это сон. Всего лишь сон, как у обычных людей. Просто – галлюцинация, игры не ко времени проснувшейся совести. Он обещал заходить – но сначала был Апокалипсис, а потом он мог думать лишь о том, как найти Азирафаэля…

В сознании вспыхивает слабое: «Надо проснуться…» Но память реальности – о церкви на Харт Стрит, священнике, стерегущем его сон ангеле – она уже отдаляется, гаснет, тает в тяжёлом аромате пыльцы.

Невольно он втягивает ноздрями воздух. И вздрагивает всем телом, запоздало узнав аромат. Мадлен не любит гортензии – он хорошо помнит это. Цветы её кошмара, цветы её смерти.