Последний круг Ада

Особенно в те моменты, когда ему приходилось вытаскивать буквально вдавленные в плоть обугленные чешуйки.

…Когда он закончил с последним ожогом и, с трудом откинув крышку гроба, сел, у него зуб на зуб не попадал от холода и мелко тряслись руки (и уж они-то – отнюдь не из-за одного только холода). Несколько минут ему пришлось потратить на то, чтобы справиться с колотящей его дрожью и размять занемевшие ноги. Ещё минута – на перекладывание безвольного тела Кроули в корзину и попытку расположить его поудобнее.

А потом потянулись долгие, бесконечные ночные часы ожидания. Азирафаэль сидел в кресле, невидяще глядя в окно и бездумно гладя по прохладной спине лежащего на его руках Змея. Возможно, правильнее было бы оставить его в корзине, чтобы не тревожить утром вновь. Но почему-то мысль оставить Кроули одного, пусть и в защищающей от Благодати корзине, вызывала тошноту и глухую злость на себя. Оставил уже недавно. Бросил одного, когда Кроули нужна была поддержка. Да что там бросил! Азирафаэль был честен с собой: он просто сбежал.

От боли, которую принесла неожиданно вскрывшаяся правда, от того, с кем эта боль была связана… Он сбежал и оставил Кроули один на один с его отчаянием, ужасом от вернувшегося воспоминания и страхом, что он, Азирафаэль, не простит его за то давнее убийство. И разве удивительно, что Кроули, похоже, выдумал себе невесть что, раз уж покинул безопасные стены и метался по освящённой земле, разыскивая его?

Так что теперь он делал единственное, что действительно мог в сложившихся обстоятельствах: пытался подарить Кроули ощущение хоть какой-то безопасности в надежде, что он, быть может, ощутит сквозь сон его присутствие.

И, возможно, поймёт, что его страхи и подозрения были ложными. Что его не бросили и ни в чём не обвиняют.

Смехотворно мало для того, кто по его вине пережил несколько часов настоящего, безо всяких метафор, Ада. Но большего сейчас сделать для Кроули ангел не мог.

Время тянулось невыносимо медленно. Неторопливо потемнело небо, высыпали на наконец очистившемся небе звёзды, а потом одна за одной погасли, согнанные с чёрного бархата ночи разгорающимся рассветом.

Читать Азирафаэль сейчас не мог и не хотел. Думать о чём-либо, кроме своего трусливого бегства, чудовищного ультиматума Гавриила и того удручающего положения, в котором они оказались – тем более. Так что, когда раздался негромкий стук в дверь, и голос отца Уильяма окликнул его, Азирафаэль испытал неимоверное облегчение.