Паук на снегу.

Кому-то его образ жизни мог показаться – и казался – странным, что ж, он мирился с таким отношением, как с меньшим из зол. Но задачей его было выжить, уцелеть, продержаться критический отрезок времени, который ему отмерили в два года, для чего следовало, в первую очередь, избегать опасности попасться на глаза кому не следует. Отсюда и его поведение, и, если угодно, тактика перемещения по городу, и выверенные до мелочей, до секунд рассчитанные походы. Так было изо дня в день, этот порядок не нарушался в течение последних почти уже двух лет – вот как приехал он в этот город, так и установил для себя правила конспирации.

Не удивительно, что Люкс до такой степени привык ко всем особенностям своего маршрута, что проделывал его автоматически, не отражая в сознании, словно спящий летчик в летящем на автопилоте самолете. Если, конечно, не случалось ничего, порядок событий нарушавшее. Как в тот день, когда в привычный сценарий внесли поправки сторонние силы.

Началось все со звонка Вероны, но им, к сожалению, не ограничилось.

В самом конце рабочего дня Мэд обрадовала его сообщением:

– Вот что, Люкс. Хоть ты и любишь опаздывать на работу, и другие – кое-какие – шероховатости и в характере, и в поведении имеются, с женщинами вот у тебя отношения запутанные, коллектив отдела, тем не менее, верит в тебя и потому выдвигает делегатом – от нас всех – на городскую Конференцию избирателей. Надеемся, что на нее ты явишься вовремя, ну и достойно там нас всех представишь.

Он тогда еще припомнил мудрое изречение: пришла беда – отворяй ворота, и срывающимся от неприятных чувств и мрачных предчувствий, голосом поинтересовался:

– За что же вы меня так? Я ведь здесь самый молодой!

Он чуть было не сказал – маленький, но постеснялся озвучивать очевидное.

Это была очень слабая и неубедительная, и потому просто нелепая попытка защиты, поэтому Мэд ее тут же отмела.

– Молодой – значит перспективный, – сказала она со значением. – Будем, будем тебя выдвигать.

Позже, когда он готов был уже улизнуть из Конторы, Мэд перехватила его возле самой двери.

Придавив его упругим бюстом к стене и обволакивая исторгнутым из груди темным бархатом голоса немыслимо низкого и интимного обертона, спросила:

– Что ты грустишь, малыш? Разве ты не рад нашему к тебе вниманию?

По правде говоря, Люкс был не рад. Более того, он, похоже, пребывал просто в панике.

Но блузка на Мэд, не справляясь с напором ее груди, так и стремилась распахнуться.