Паук на снегу.

Потом подхватился, и бросился бежать, подбадривая себя на ходу утробными возгласами, как то: «никуда», «ни за что» и «только не это». Оказавшись на улице, в очередной раз подивился тому, насколько мелок и мерзок, даже самому себе, он стал. Причем, тут он заметил одну закономерность: чем более мерзким он был, те мельче становился. То есть процессы были разнонаправленные и взаимосвязанные, как два сообщающихся сосуда с обратной связью, и если из одного вытекало, то в другом, соответственно, прибывало. Может быть, стоило вернуться, и высказать Мэд все прямо? Ну, про невозможность, про весь свой ужас, про то, что он чувствовал сейчас на самом деле и так смело, проговаривал про себя? Почувствовал, что нет, не сдюжит.

В другое время, может быть, в другой раз. Но сегодня, сейчас путь назад для него непреодолим и потому отрезан. Для него – отрезан. Кто другой и вернулся бы, и сказал бы все, что требовалось, да вот только не он. Какая-то сила толкала его в спину, взашей, гнала, заставляла бежать все дальше и дальше. И он не мог ее пересилить, не мог. Все же недаром она – сила.

Эта сила управляла, властвовала над ним много лет, он уже не помнил, когда впервые ощутил в себе ее проявление. По крайней мере, два года назад она взорвалась в нем точно. Да-да, два года назад, тем жарким летним днем, впервые... Или нет, не впервые. Тогда он уже знал, что не сможет противостоять, как и сегодня, как и сейчас, ее пинкам и толчкам в спину. Вот откуда он это знал? Кто навязал ему знание? Вынужденно, или же по личному побуждению, но ему хотелось убежать, и он бежал, совсем не задумываясь о том, что и как будет объяснять Мэд завтра.

Было бы оно, завтра, а что сказать – придумает. Тогда и придумает. Завтра же и придумает.

Итак, он бежал. Убегал со всех ног, прежде всего от себя самого, как заведенный и запущенный автоматон, получая от своих механических движений странное и болезненное удовольствие. Навстречу ему попалась процессия, выливавшаяся из соседней улицы на площадь, под которой, как мы помним, по подземному переходу лежал его путь к трамвайной остановке.

Близились выборы, и их внешние признаки и проявления сделались совсем уж явными. Вот и процессия, тоже, была частью срежиссированной кем-то кампании. Люди, заполонившие улицу, казались мрачно-торжественными, многие несли в руках увитые желто-зелеными лентами портреты человека с густыми бровями и тяжелой квадратной челюстью, и все как один клялись отдать свои голоса. И призывали других поступить так же.