Паук на снегу.

Нет, вот так он сам никогда бы не смог. Быть таким оборотистым, ухватистым и ничего при этом не бояться – он так не умел. «Не иначе, еще рубль с мужика содрал. А то и трешку, – восхищался он. – Вот шельмец!»

Поезд дернулся, прогремел железными своими сочленениями и позвонками, после чего ощутимо напрягся телом и тихо тронулся. В ближайшем тамбуре Люкс высунулся из-за спины проводницы в открытую дверь и стал смотреть, как убегает назад, истончаясь, перрон, как постепенно теряет очертания, растворяясь, сливаясь с серым задником пространства вокзал.

Он не заметил погони. «Оторвался», – решил, когда проводница оттеснила его вглубь тамбура и, захлопнув дверь, закрыла ее на ключ.

В купе он забросил сумку на верхнюю полку и забрался за ней следом туда же. Вдруг почувствовав себя в полной безопасности, он неожиданно забыл обо всем на свете и провалился в сон, словно вернулся назад, во время до рождения.

Ему было тепло и покойно, вагон мерно качался, колеса постукивали, все убаюкивало. Так, уткнувшись лицом в стенку, в позе эмбриона он и проспал всю дорогу до Сальви.

***

Глава 6

Дрожащей рукой, конечно, коснулся он кнопки звонка у дверей родного дома. Сердце замерло, словно звонок напрямую соединялся с ним, и прикосновение было слишком грубым. Сладкой мелодией узнавания отозвались в нем приглушенные запахи и слабые шорохи жизни – той жизни, от которой он был отлучен.

Шаги за дверью, поворот ключа в замке, щелчок...

– Люкс! Господи...

Обожгло безжалостно: как же постарела мать!

– Мама!

Боже! Что же это?

Из-за плеча матери, словно ее отражение в темном зеркале времени, выглянула другая женщина, он не сразу ее узнал.

– Бабуля! И ты здесь! Неужели все в сборе?

Обнимая сразу и мать, и бабушку, он, как истинный блудный сын, припав к камням отчего дома, был оглушен обрушившимися на него волнами печали и радости, захлебывался и упивался ими и быстро хмелел.

Не прошенная едкая слеза, отнюдь не скупая мужская, навернулась на глаза. Он долго растирал ее тыльной стороной ладони, словно это некая неприятная инородность, вроде песчинки, которую он никак не может извлечь из-за саднящего века. И вот тут, быть может, впервые, произошла в нем какая-то подвижка.