Паук на снегу.

Отец беспокойно двигал рукой по груди, словно ему не хватало воздуха дышать, и он пытался освободить горло от помехи. Судороги пробегали по его лицу, как отражения, отголоски былого, но утраченного уже практически полностью господства сознания над телом. Сознания, которое, лишившись полноты власти и ускользая, продолжало жить.

– Не надо, отец, не мучай себя, – поспешил успокоить его Люкс. – Мы хорошо с тобой поговорили, и я понял тебя. Не волнуйся, я все сделаю, как надо...

Отец сразу успокоился, словно разговор их с сыном действительно состоялся, так или иначе, и он лишь ждал от него подтверждения.

Лицо его просветлело, и вдруг словно подернулось дымкой или туманом, поплыло, стало зыбким. Даже не думая о том, чтобы как-то сдержаться, Люкс зарыдал, шумно и неумело, захлебываясь и орошая слезами беспомощную, быстро холодеющую руку отца, к которой припал губами.

Похороны прошли на третий день.

Потом, как ни тянулось в безумной тоске и в печали время, наступил и девятый, день поминовения.

Люкс постоянно находился возле матери. «Как же все внезапно, неожиданно, – сокрушалась она. – Ведь был же совершенно здоров, никогда ни на что не жаловался. Как же так, а?»

– Люкс? – она заглядывала в глаза сына. – Люкс?

Он уходил от взгляда матери, прятался, пожимал плечами. Но от себя-то не спрятаться, не уйти. «Почему? – задавался он тем же вопросом. – Неужели – я?» Сознание собственной вины, пусть не доказанной и даже недоказуемой, но для него несомненной, было мучительно.

Потом он уехал, пообещав вернуться на сороковины. Уходя, оглянулся. Две осиротевшие женщины глядели ему в след – печаль лилась из глаз. Мать махнула ему рукой, попыталась улыбнуться, но улыбка у нее не получилась, и она махнула еще раз, печально и неуверенно, как есть. Люкс подумал, что такова, наверное, женская участь, смотреть вслед уходящим мужчинам с тревогой и надеждой. Ждать их возвращения со страхом и верой в чудо.

Произошло мгновенное обострение чувств, резанула боли острота, обрушилась неотвратимость.

Люкс от неожиданности, от захвата врасплох даже замедлил шаг, подумал, не вернуться ли? Но что-то огромное, когда-то важное, уже отвалилось от его судьбы и осталось позади. Он почувствовал в тот миг, что от этого разлома ему следовало шагать только вперед. Хотя, все в мире условно. Теперь вперед для него означало вернуться туда, откуда он бежал, как бы ни было ему страшно, чем бы возвращение ни грозило.