Паук на снегу.

Он мельком подумал, вспомнив, что совсем недавно уже выбирал из двух дорог ту, что вела налево, и что ни к чему хорошему она его не привела, поэтому в этот раз, для уравновешивания шансов и случайных возможностей, следует поворачивать непременно направо. И повернул, и очутился у дверей пивной, на которых висела табличка в стеклянной рамке: «Пивной Бар».

«Бар, вишь ты», - оценил шутку Люкс – и переступил порог.

Зал, в котором совершалось таинство пития, представлял собой небольшую комнату о четырех стенах и четырех углах, чисто выбеленную известкой, надо думать, заодно с наружными фасадами всего здания ресторана во время весеннего вдохновения.

Внутреннее убранство, это сразу бросалось в глаза, было лаконичным по-спартански, без затей, даже без единой – лишь голая лампочка двухсотка в патроне на витом шнуре под потолком. Слева от входа, в углу высился штабель деревянных ящиков с пустой стеклотарой. По стенам, несомненно, оживляя интерьер, в изобилии сновали мухи. В зале находилось четыре стола на четыре персоны каждый, вдоль дальней стены мостилась стойка из темного дерева, несуразно вздыбленная одним боком, ни дать, ни взять – причал у таежной реки. Этот шарм корабельного буфета, довершаемый круглым, словно иллюминатор, модерновым окном с перекрестием рамы в одной из стен, Люкс уловил сразу, едва вошел. Захотелось парусиновый костюм и картуз с лаковым козырьком. Впрочем, какой такой буфет? Раз есть стойка, значит заведение – бар. Однозначно.

За стойкой профессионально дремала барменша, плотная дама в белом подкалиберном халате и вислых золотых серьгах.

Едва Люкс вступил на ее территорию, владычица пивная встрепенулась, отработанным жестом передвинула пустой бокал под кран и пустила в него струю. Навстречу ему выплеснулся, едва не сбив с ног на пол, мощный, хоть и простуженный слегка, и крепко пропитой бас. Голос принадлежал невообразимо косматому и тем смахивающему на попа гражданину, который с упоением ввязался в арию, дирижируя себе защемленным между пальцами десницы хвостом ставридки холодного копчения. Трое небритых субъектов, предположительно, мужчин, оккупировавших четырехугольный партер вокруг стола, внимали солисту, раскрыв рты. Они слизывали пену, и слезы, и рыбью чешую с обвисших рыжих и пегих усов алыми, словно маковые лепестки языками, и кое-кто из них уныло мычал, подпевая. Момент был полон трагизма, душевного излома и экуменической неопределенности, вследствие чего вписываться в него требовалось деликатно, Люкс это тотчас понял.