Воздушные шары Сальви-Крус

В общем, с нами он оставался только внешней оболочкой, но душа его и все помыслы находились в ведомой лишь ему стране грез. «С нами» означало лишь то, что тело его было рядом. Можно было подойти, потрогать его рукой, можно было докричаться до него и даже поговорить с ним, но с таким же успехом можно было пообщаться с деревом.

Уже потом, позже мы узнали, что он перестал получать письма от своей любимой. Да… Письма просто перестали приходить. Совсем.

– Успокойся, – говорили ему мы, – не бери дурного в голову. Мало ли что могло случиться? Всякое бывает, сам знаешь… Почта напортачила, или письмо затерялось…

– Да, – соглашался он, – я знаю.

Пустяки! Все нормально.

При этом по лицу его было видно, сколь тяжело дается ему произнесение даже этих ни к чему не обязывающих ритуальных слов. И он улыбался! Он улыбался, а у нас на душе скребли кошки.

– Да ты подумай, быть может, девчонка из сил выбивается на работе, может, ей писать просто некогда! – убеждали мы.

– Конечно, так и есть, – покорно соглашался он. – Не стоит о том и говорить.

Кое-кто из нас пожимал плечами, кто-то легко касался пальцами виска – не понимали его ребята. Как в наше время можно быть таким? Да… Я, кстати, тоже не понимал. Это теперь-то мне понятно, как мало мы знали о жизни, а тогда…

Ну, так вот. Писем все не было, и, в конце концов, наступил момент, когда друг мой, что называется, дошел до предела. Это случилось в тот роковой день, который, как стало ясно вечером, оказался таким же пустым, без письма, как и многие, ему предшествовавшие.

Мы пришли в общежитие после работы и, как всегда, столпились у стола, на котором была разложена сегодняшняя почта. Он наблюдал за всеми издали, из-за спин, не приближаясь к столу. А когда все разошлись, и взору его открылась чистая и пустая поверхность, вот тут он почувствовал, как кровь враз отхлынула от сердца, а тело пропитала слабость, словно влага кусок сахара. В его душе что-то натянулось до невозможности, так что даже страшно стало пошевельнуться – вот-вот порвется нить. На глаза медленно опустилась пелена, и мир вдруг стал черно белым. А он не понимал, мир только виделся ему таким, или же был таким всегда, просто раньше притворялся цветным?

Он поднялся в комнату и сразу же подошел к окну. Долго-долго он простоял там, вглядываясь в степь, впитывая тьму и ужас ночи. Потом, глубоко за полночь, когда общежитие давно уже успокоилось и затихло, он сел к столу и придвинул к себе чистый лист бумаги, собираясь, видимо, что-то писать. Задумался, надолго.