Застрявшие, или что было, когда я умер

А вот квартир тут не было — видимо, они начинались выше.

— Странно, — проронила Кошатница. — Совсем нет надписей...

— И что в этом странного? — не понял я.

— В заброшках обычно полно граффити и всякой похабщины, а тут ни одного матерного слова.

Я присмотрелся. А ведь она права...

— И разбитых бутылок нет, — я осветил замусоренный пол. — Ни сигаретных пачек, ни шприцев...

Вывод напрашивался сам: раз наркоманы с бомжами сюда не ходят, значит, их что-то спугнуло.

Кошатница дотянулась до газетного ящика:

— Почитать не хочешь? — достав газету, она стряхнула сажу.

— Интересно, какого она года?

— Две тысячи четырнадцатого, — я осветил дату. — За двадцать первое мая. Спецприложение к «Псковской правде».

Мой палец коснулся отсыревшей бумаги. Чувство было таким, будто я заглянул в прошлое. Май две тысячи четырнадцатого... значит, мне было тринадцать. Мы с Викой заканчивали седьмой класс.

Мне почему-то захотелось немедленно отсюда уйти.

Но я пошёл выше, словно зачарованный этим домом.

Второй пролёт и площадка; в разбитое окно летят снежинки, к стене притулен радиатор.

Справа видны доски, а под ними — почти скрытая снегом дверь. Чуть в стороне лежит валенок с логотипом «Sochi».

Сюрреализм... Пьяный сон живописца, переигравшего в постап.

За следующим маршем начались двери квартир. Одна была распахнута. Направив туда фонарь, я высветил старый комод.

Мы зашли за порог. В прихожей валялись проигрыватель (совсем древний, совдеповский), телефон с диском и покрытые штукатуркой книги. За опрокинутым холодильником гнила обувь.

Мне вдруг подумалось, что это место мертвее нас.

Вернувшись в подъезд, Кошатница посветила на закопчённый распределительный щит:

— Интересно, почему тут был пожар? Может, проводку замкнуло?

Я не ответил. Моя тревога всё росла, причём не из-за призрака, который здесь якобы обитал: тревогу вызвало что-то иное. Нечто смутное и словно витавшее в воздухе.

Кошатницу этот дом заворожил, как и меня. Мы молча бродили по запустелым квартирам и осматривали комнаты, хотя не знали, что ищем.

Фонари озаряли заснеженный хлам: стол без ножки, детские кубики, пустые коробки, матрас... Раскрытый чемодан с разодранным дермантином... Шахматную доску, навсегда оставшуюся без фигур... Игрушечную машинку, пластмассовое ведро, дивиди-диски... Тарелки, каким-то чудом уцелевшие, но обречённые прозябать среди мусора в тщетной надежде вновь послужить чьей-то трапезе...

Мне всё больше становилось не по себе.

— Семён... — тихо позвала Кошатница.

Я обернулся.