Аскольдова могила

Как там его, Фима?

— Армадилл, — тихо ответил мальчик.

— Чего? — удивился Селиван.

— Ну, это... Броненосец... — совсем стушевался Ефим.

— Не важно сие, — вмешался Амвросий. Князь всегда в минуты душевного волнения начинал щедро пересыпать речь старинными словечками. — Почему сразу не сказал, не сообщил? А, Пантелеймон?

— Две седмицы почти парнишка в горячке, значит, лежал. Так всегда бывает, если первый раз оборачиваются не под присмотром наставников, а самотужки, значит. Да и нашёл я его не сразу, а дней через пять.

Малец всё это время по лесам скрывался.

— И что он нам может нового сказать? — поинтересовался Семён. — Чего мы ещё не знаем? Да, убивали фашисты киевлян... И будут убивать, если мы им в глотку не вцепимся. Я что-то не так говорю, княже?

— Пока не знаю, то или не то. Зато точно знаю, что не вовремя. Помолчи пока, именем Великой Тьмы прошу. Ты говорил, Пантелнймон, что хочешь что-то важное до Совета донести? Так или нет?

— Говорил. И от слов своих не отказываюсь. Ефим, когда в горячке лежал, совсем плох был.

Вот я к Прасковье Григорьевне и пошёл на поклон. Чтобы, значит, выходила парнишку, отпоила травами. Ну, и колдовала маленько, не без этого... Говори, Прасковья.

— Само собой, панове, не без этого же ж. Мальчишка-то был еле-еле душа в теле. Уж я его и так и эдак лечила, а вижу ж — совсем не жилец. Горит весь, бледный, что стена. А слабый же ж... Тогда я думала ему силы подлить. Своей. Сделала же ж всё честь по чести — круг, руны, символы... А когда в транс вошла, так и увидала.

.. — Ведьма тяжело вздохнула.

— Что увидала? — с нажимом спросил Амвросий.

— Так колдуна немецкого же ж. Мальчонка на него внимания не обратил — перепуганный был, нов скользь видел. А тут из памяти и всплыло.

— И что он делал?

— Силу собирал. Что-то у него в руках было. То ли шар хрустальный, то ли кристалл какой... Опять же ж... Мальчонка не присматривался. Тут трудно определить.

— А я с самого начал так и предполагал! — воскликнул Штокман. — Как с ними можно договариваться?

— Договариваться можно с кем угодно, — возразил Чернецкий.

— Да, он к тебе к горлу нож, а ты договаривайся, — зло проговорил Семён.

— Им договоры наши не нужны, а нужно мировое господство, — добавил Иосиф.

— Им? Я думал, вам... — хмыкнул Чернецкий.

— Тихіше, добородії, — рассудительно произнёс Селиван. — В мене німчура завжди під підозрою була, але щоб так нахабно...[1]

— Прекратите! — повысила голос Василина. — Став кровными братьями, мы забываем, кто из какого народа вышел.