Нелюбим

Усадил девушку в кресло у камина, стянул с нее мокрые сапоги, надел ей на ноги толстые, маминой работы, шерстяные носки, набросил на плечи плед, и все приговаривал: «Сейчас, сейчас тебе будет хорошо... Согреешься…» Налил пол рюмки коньяку и протянул ей: – Попробуй!» Девушка пригубила и закашлялась, едва не пролив остальное.

– Отвратительная жидкость. Но – согревает, – наконец призналась она.

Тант рассмеялся.

– А вот подожди, мы сделаем еще теплей. Сейчас согреешься.

Он подбросил в камин еще несколько поленьев.

– Потерпи немного, и ты забудешь, что бывает в жизни полоса, именуемая осенью. Здесь будет лето, жаркое-жаркое! Ты ведь не боишься жары? Не боишься, я тебя знаю.

Вдруг что-то случилось. От чувства, будто нависло над ним что-то страшное, Тант втянул голову в плечи, потом медленно повернулся.

В кресле, его кресле, струясь и перетекая, как марево, сидел какой-то жуткий, черный образ. Тант зажмурил глаза и принялся растирать их ладонью. Потом услышал, как в соседней комнате взвыл и заскребся в дверь Тихон.

«Наверное, я угорел, – подумал Тант про себя. – Не иначе. Надо проверить, быть может, закрыта заслонка в трубе». Ему стало страшно. Раз, два, три, принялся считать он про себя, как делал это всегда, чтобы успокоиться. Досчитав до десяти, открыл глаза.

Перед ним в кресле снова восседала Лалелла. Как ни в чем не бывало.

– Что с тобой, Тант? – спросила она вполне обычным голосом.

Тант движением, выражавшим усталость и вместе с тем озадаченность, ото лба к затылку, провел рукой по волосам.

– Так что-то, голова закружилась. Должно быть, дым. О чем мы говорили?

За дверью продолжал неистовствовать Тихон.

– Какой все же противный! Этот твой новый друг! – вновь не сдержалась гостья. – Тант, милый, прошу тебя – вышвырни его прочь!

Тант покачал головой.

– Зачем? Нет, я не сделаю этого. И потом, почему я должен его выкидывать? Я полюбил его, правда. А он доверился мне – как же я могу его обмануть?

– Но его не люблю я! Или... Быть может, его ты любишь больше, чем меня? Ну-ка, ну-ка, скажи!

– Лалелла! – едва не взмолился Тант.

– Это запрещенный прием!

– Хорошо, – сказала она, – хорошо... Однако... мне пора.

– Не обижайся. Пойми, не могу я этого сделать. Он мой друг.

– Хорошо, хорошо, – сказала она еще раз. – Я не сержусь.

Может, так оно и было на самом деле, только голос ее говорил об обратном. Он был предельно жестким, звенел и вибрировал, как лист жести. А когда, уходя, она посмотрела на Танта, взгляд ее не сулил добра.