Молчание насекомых

Он все еще искал шанс на спасение. К тому же безликая толпа вскоре потонула в упоении кровью, начиная пожирать саму себя.

— Убить его! — крикнул один из грубых мужланов и размахнулся, но Гард увернулся, и нападавший ударил другого такого же неотесанного мужлана. Они сцепились, отвлекая внимание, сея смятение в дружных рядах, желающих раздавить крысолова.

Вот он! Тот самый шанс! Шанс спастись! Он понял это, скользя между ступней, то поднимаясь, то распластываясь по земле. Он не замечал, сколько раз его пнули, сколько раз наступили на его многострадальный хребет.

Но пока не сломали! Пока он мог двигаться и иногда отводить удары. Только сил оставалось все меньше. Гард пробирался сквозь бескрайнее людское море, задыхался и немо кричал, но даже самый громкий крик потонул бы в гомоне, как писк задушенной мыши.

Он бежал, прижимая флейту к груди, не чувствуя дороги под сбитыми ногами. Он бежал хуже загнанного зверя: ни один зверь не испытывает такого отчаяния и злобы.

Все тело болело, глаза заплыли, губы кровоточили, но хуже всего, что кто-то наступил ему на кисть и, видимо, намеренно выбил все пальцы на правой руке.

Он не мог больше играть на колдовском инструменте. Иначе бы они поплатились! Иначе бы они увидели, на что он способен и при свете солнца. Ночью его сила возрастала, но хватило бы и тусклого затянутого облаками полудня, он верил, что теперь точно хватило бы. Но не в таком состоянии.

Измученный, он кинулся к сторожке у края полей, пока толпа не настигла его.

Он почувствовал: там живет маг, напитывающий влагой свежие посевы. Люди легко использовали дармовую силу под угрозой истребления.

— П-помогите… в-вы же тоже маг… — застучал в закрытую дверь Гард, хотя уцелевшая рука едва слушалась.

— Прочь! Мне не нужны проблемы с законом, треклятый мошенник! — грубо оттолкнул его появившийся в узком проеме мужчина, поспешно захлопывая едва отворенную дверь. И Гард понял, что даже маги никогда не примут его, бунтовщика, отделенного от всех.

Он торопливо двинулся прочь по дороге меж полей, уже не чувствуя ни ног, ни прикосновения ветра. Воздуха не осталось, самой жизни не осталось. Лишь флейта — последняя вещь, в которой навек была заточена его душа.

***

Толпа отстала у края леса.

Разум Гарда тонул в вязкой пустоте, измученное тело само добиралось до глухой чащи, в которую опасались соваться докучливые горожане. Здесь начинался чужой для них мир, только и Гарда в нем никто не ждал.