Молчание насекомых

Я отгоняла от селения монстров, которых ноябрьские феи порой натравливали на вас ради злых проказ. И за это меня обвинили в служении Самайну. Я помню, я все помню!»

Она остановилась у шаткого моста, вскоре пересекая замерзшую реку. За ней, на холме, застывшим памятником ушедших времен высился остов сгоревшей мельницы. Новая крутила сложными механизмами в стороне, недалеко от главной площади — достопримечательность деревни, дань новой эпохе, в которой не оставалось места ни феям, ни магии. Больше никто не упрашивал духов природы, больше никто не верил в их милость.

А мельницы не считались местом обитания колдунов.

Легко же люди все забывали. Лишь вестница ледяного ветра была обречена вспомнить, когда настало время. Возможно, когда кто-то потревожил ее безвестную могилу, к которой теперь вела тонкая нить смутных образов.

Обратно! Домой, к старой мельнице, вокруг которой давно не селился народ, лишь ржавели перекошенные валы, да сугробы возвышались вокруг забытого обиталища прежнего хозяина. А над мельницей, окутанные мрачным ореолом пепла, кружили угольно-черные птицы, то растворяясь, то вновь появляясь.

Злые вестники потерь и бед, такие же призрачные, как и та, что пришла за возмездием.

— Вороны… Да! Это они! Поделом!

Слова доносились скрежетом, смерзшиеся растрескавшиеся губы едва шевелились. А над старой мельницей кружили враги. Такие же неупокоенные, такие же проклятые.

Последние штрихи страшной картины пронзали терновыми шипами небьющееся сердце. Мстительница спешилась и медленно прошла по снегу, не оставляя следов.

Она узнавала руины, узнавала все лучше с каждым шагом то, чего навек ее лишили одной ненастной зимней ночью. И вспоминала все лучше лица тех, во имя кого вновь обрела иллюзорную плоть.

Три маленьких семечка, сжатые в черной перчатке. Три лица… Ее муж и две дочери — весь ее мир, весь ее космос. Три мира! Три погубленные Вселенные. Она все вспомнила, и из застывших глаз скатились две ледяные слезы.

Она по-настоящему любила, наивная крестьянская девушка, дочка пасечника, ставшая верной женой мельника.

Муж немного выпивал, но всегда честно выполнял работу, сам грузил тяжелые мешки, отдавая крестьянам муку, а плату брал меньше, чем мог бы. Он всегда улыбался, широколицый, крупный и безобидный. И дочки всегда улыбались, две рыжие девочки, два ярких солнышка, которые норовили залезть в муку или потревожить голубей под крышей.

— Вот уж проказницы!

— Да не будь ты к ним так строга, — увещевал муж молодую жену, добрую рачительную хозяйку.