Распыление. Дело о Бабе-яге

Жрать хочется – аж переночевать негде. В столице тогда голодуха была, не то, что сейчас. Стою я, голова кружится – того и гляди, свалюсь… Ну, и наколдовал себе с горя кусок колбасы. Вкуса, конечно, никакого – одна видимость. А тут – он. За какой‑то надобностью тоже на башню поднялся. Увидел меня, с колбасой этой, подошел, руку в карман сунул, и протягивает горбушку. Которая пахнет квасом и этим, как его… тмином. Настоящего хлеба. Из своего, между прочим, офицерского пайка. – Жуй, говорит, боец, и не отчаивайся.

Мы всех победим. – сделал, что ему надо было, и ушел. Я и спасибо сказать не успел… А потом, через год где‑то, я на гауптвахте сидел. Так, неважно, за что… И опять он: нужен, говорит, доброволец – смертник на дело чрезвычайной важности. Я и вызвался…

Откуда‑то со стороны кладбища долетел тоскливый вой. Мы вскочили.

– Собака? – спросил я.

– Нет. Собаки как раз молчат.

– Значит, это Зверь! – и мы рванули на голос.

Всё это время я ждал. Считал секунды, надеялся, что вот‑вот он выйдет, как ни в чем ни бывало, из‑за ствола березы – большие пальцы в кармашках вышитого павлинами жилета, в зубах – трубка… И скажет: – Что‑то ты мышей не ловишь, падаван.

Смотри, как бы без тебя история не закончилась.

Теперь же в груди всё спёрло: что делать, если он не придет? Что мне делать, если Лумумба всё‑таки погиб в пожаре?

Сцепив зубы, я отогнал тосклый липучий страх. Он не может умереть. Не так. Не здесь. Наставник не распространялся, как собирается расколдовать Зверя, а я, честно говоря, не спрашивал.

Во всём полагался на него.

Маша сильно меня обогнала: легконогая, она скакала по валунам и торчащим из земли корням, как горная коза, я же спотыкался на каждом шагу. Один раз поскользнулся и свалился в ручей, прокатившись по всему склону, потом чуть не угодил в капкан – спасся только чудом, потом врезался в дерево – ушиб лоб, рассадил ладони… Будто путал меня кто.

Когда добрался до кладбища, всё было, как в прошлый раз. Только вместо Близняшек, Сашки и Глашки, рядом со Зверем стояли Маша и Ласточка.

Зверь выглядел плохо. Он будто выцвел, утратил материальность. Когда‑то блестящая чешуя потускнела, местами отвалилась, обнажив серую, болезненно шелушащуюся кожу. Глаза покраснели и заплыли бельмами, в уголках пасти скопилась желтая слизь.

Застыв на границе, которую, чувствовалось, не нужно было переходить, я посмотрел на девчонок. Обе плакали. Обнимали Зверя за шею, прижимались к нему, а он тихо скулил.