Распыление. Дело о Бабе-яге

Ты, Ванюха, пока простынкой прикройся, и иди себе. До ветру, небось, приспичило, так нужник во дворе стоит. За дом, по дорожке через огород… Не ошибешься, в общем.

Намотав на туловище какую‑то цветастую тряпку, сдернутую со стола, я выскочил за дверь. Надо найти Машу и рассказать ей всё! Больше я ни о чем не думал, и по сторонам, выскочив из комнаты, особо не смотрел. Ну и сверзился со второго этажа по узкой деревянной лестнице. Голова‑ноги, голова‑ноги… Перильца своротил, картину какую‑то со стены снес. Грохоту было‑о‑о… Напоследок хорошенько кумполом о ступеньку приложился – искры не только из глаз, но и из ноздрей посыпались.

– Ой, зырь, Глаха, бетмен! – голосок был тонюсенький и ядовитый.

– Не… Бетмена Машка еще о прошлом годе шлепнула. Это супермен. Вишь, трусы на нем красные. Такие только у супермена…

– Не, у того трусы – поверх штанов. А у этого – прям так, на голую жо…

Послышался звук оплеухи, а затем притворное хныканье и сердитое бурчанье.

– Вань? – кажется, Машин голос.

Собрав в кучу руки‑ноги – все старые болячки возопили по новой, к их хору присоединились несколько свежих – я попытался подняться. Встал, стараясь не сверкать голыми местами, но, запутавшись в бахроме, опять грохнулся.

– Не, это точно не супермен. Тот хотя б ходить умел. А этот собственную жо… голову найти не может.

– А ну, сорванцы, дуйте на улицу. Неча на чужой срам пялиться, – сказал взрослый строгий голос. – Давайте, давайте, а то быстро за ученье засажу.

Возмущенный вой и дробный топот возвестили об отбытии сорванцов.

А я, медленно и аккуратно, подтянув ноги и помогая себе руками, наконец‑то поднялся. Убрал волосы с глаз и узрел белый свет. А вместе с ним – Машу, Ласточку и незнакомую, с красивым лицом, женщину.

Обилие дам с неожиданной остротой дало почувствовать, что стою я перед ними, аки ангел небесный, в трусах и валенках. А они, все трое, на меня смотрят. Маша – с беспокойством, Ласточка – чуть насмешливо, а третья дама – с каким‑то, я б сказал, исследовательским интересом.

Бойкие карие глаза с ведьминским прищуром так и шарили по моей обнаженной наружности, я аж засмущался весь. Поймав себя на том, что комкаю перед грудью замурзанную рваную женскую шаль, как красна девица ночнушку в первую брачную ночь, я опустил руки.

– Ты как, Вань? – жалостливо спросила Маша. – Живой?

Я добросовестно себя оценил: бок с одной стороны ободран и саднит – уже выступили рубиновые, как вино, капельки крови.