Распыление. Дело о Бабе-яге

– Ваня, не пялься так откровенно.

– Извините, бвана. Не могу удержаться: такие дамы…

– Это, стажер, не дамы.

– Ну женщины…

– И не женщины. Это шлюхи, Вань. Дамы в такие заведения не ходят. Но имей в виду: вести себя с ними нужно, как с дамами.

– О…

– Ничего, разберешься. Главное, поменьше пялься и руки не распускай. На развлечения денег нет.

Через весь зал, лавируя среди белоснежных столов, к нам плыла… Вот точно не шлюха. Высокая, с черными, коротко завитыми волосами.

Изумрудное, словно из змеиной чешуи, платье обливает фигуру, как дорогое вино. На шее, в ушах и на запястьях благородно и тускло поблескивают золотые кольца.

Она улыбнулась большим красивым ртом и сказала:

– Добро пожаловать в моё заведение.

Наставник, не растерявшись, щелкнул каблуками и склонился к шелковой черной перчатке. Я же стоял столбом, забыв все наставления учителя. Голос у нее был… Вот если золотую ложечку погрузить в банку с медом и медленно так, тягуче помешивать – он самый и будет.

А когда она вспорхнула ресницами, будто крылышками, меня аж током пронзило. Откуда‑то из живота начал распространяться жар, и я испугался, как бы он не дошел до щек: то‑то сраму не оберешься…

– Василий Лумумба, – отрекомендовался учитель. – К вашим услугам. А это – мой ассистент, – он небрежно кивнул в мою сторону и незаметно пнул по туфле. Я спохватился и, копируя наставника, клюнул протянутую перчатку. Пахла она… Не знаю. Чем‑то таким знакомым. Терпким и как будто жгучим.

Лилии и кайенский перец?

– Иван, – я чуть не дал петуха. – Иван Спаситель. Т‑тоже к вашим услугам.

– Какая прелесть, – она улыбнулась большим красивым ртом. – А я Мадам Елена. – и подмигнула. Ей богу, не вру!

– А! Я так понимаю, наши герои! – к нашей компании приблизился лощеный и прямой, как циркуль, господин. Он тоже был во фраке – тканью получше чуток, чем у наставника, но сидящем, как шинель на вешалке. Он схватил Лумумбину ладонь и затряс, проникновенно глядя тому в глаза.

 – Премного благодарен. Даже, можно сказать, обязан. Потрясен. Впечатлен. Восхищен, – всё это время он тряс. Наконец учитель осторожно извлек у долговязого свою конечность и вопросительно приподнял бровь. – О! Где мои манеры… – господин, прижав руки к бокам, поклонился. – Кнут Гамсунович Цаппель. Градоначальник.

Я чуть не закатил глаза. Казалось, эти реверансы никогда не кончатся.