Мой сосед отпускает

Умерли — это профиль Ковжка, всё верно. А в том, как умерли и кто.

И, главное, в центре всего этого клубка боли, ужаса и смерти затесался вполне себе живой, которому здесь не было места.

— Прочь! — закричал ему Ковжек. — Прочь! Идиот! Не суйся!

Но было поздно. Идиот уже сунулся и увяз. Во мраке подворотни с разбитым фонарем лица его видно не было, но Ковжек понял — увяз и сам уже не вылезет. Ковжек не любил живых идиотов, путающихся в его работе под ногами. Но в его работе эти живые идиоты могли быстро стать мёртвыми, умереть от ужаса — ну, тут уж как повезёт.

И если спасать, то, понятно, сперва живого, потому что мёртвому, к сожалению, хуже уже не сделается.

И Ковжек нырнул, не раздумывая.

Умирание — это погружение в болото. Сперва прекращается дыхание, останавливается сердце, и только потом, медленно, мучительно и с галлюцинациями, умирает мозг. Это именно тогда весь этот свет в конце туннеля и борьба бесов и ангелов за душу грешника (нет ни ангелов, ни бесов, которым были бы интересны души умирающих, но все почему-то верят).

И чаще всего так: мозг умер, душа поняла, что всё, конец, и послушно — и с облегчением — ушла туда, куда ей положено. Куда — Ковжек не знает, не его дело. Много будешь знать — скоро состаришься, а состарившимся работать неудобно. Так вот, ушла и ушла. Такие мёртвые Ковжека не интересуют.

Но бывает хуже: человек умер страшно, тяжело или слишком быстро и не успел поверить в собственную смерть. Или — ещё отвратительнее — умер так больно, что потащил эту боль за собой, застрял в ней.

Ковжек — он для тех существует, кто застрял на пороге. Он всего лишь берёт за руки.

… Идиот кричал!

Понятно, почему кричал: оказаться в этом всём страшно.

Понятно.

Это не понятно, это…

Ковжек сам каждый раз умирает.

Работа. Работа! Работа-а-а така-а-а-а-ах!

***

Кларенс такой неудачный, что бесы разбежались, бесов не удержал, а потом его рвут на части.

Это больно.

Он кричит и всё ещё помнит про разбежавшихся бесов.

***

Самое сложное — взять за руку. Руки умерших холодные, скользкие, могильные. Ковжек уже столько этих рук передержал. Руки умирающих ничем не лучше, только теплее.

— Руку дай, твою мать! Руку! Держу! Держу тебя! Хорош! Хорош уже помирать!

Тот руки не давал, все мычал и дергался.

— Это вообще не тебя убили!

Он извивался, как скользкая мерзкая рыбина, и не давался, чтобы схватить и выволочь. Живые, ей-богу, хуже мёртвых.