Изгнанники Данцига

Он вошёл (в нелепой шинели, с пятнами отслаивающейся кожи на безволосой голове, шаркая босыми трёхпалыми лапищами) и громко произнёс скрипучим голосом:

– Славного вечерочка, благородные леди и мистеры, превосходного вам настроеньица, тирьям-тирьям, обращайтесь ко мне, не стесняйтесь, у меня всё есть! Я по соседству буду, вы обращайтесь, доброй ночи, у меня всё есть… – он покачался немного, продолжая бессмысленный монолог, а потом исчез (то ли вверх по лестнице, то ли за какой-то дверью).

– Гнилец? Здесь? – тихо спросил Георг.

Евгений (который снова был вдрызг) кивнул.

– Почему его не побили?

– Это… ик… торговец алхимическими наркотиками. Слыхал? «У меня всё есть…» Вердамт! Готов поспорить, что его шинель, шайссе, изнутри так и увешана запретными веществами. Не мог же прямо сказать… поверь, приятель, сей запрет, что действует в нашем городе… часть политического террора. Запрети что-нибудь, чтоб все были виноваты, вот так-то нас Мастер и держит за яйца.

Нежно, нежно… потом сжимает… и снова нежно. Град обрядили в женское платье, майне брудер… город рыцарей из мужа сделался шлюхой, Сорок Домов, чьи гербы помнят ещё Шарлеманя, теперь не у дел. Там, наверху, тоже сидят на магических пудрах и порошках. Не говори об этом громко – его марионетки повсюду…

– А почему алхимическими наркотиками торгует гнилец?

– Вердамт… ты это… ты что… с Астероидного пояса свалился?

Георг молчал.

– Откуда ты, мать твою?

Георг неловко пожал плечами.

– Из Гардарики.

– Твоя речь не похожа на богомоль.

– Но я правда из Гардарики.

– Ты слишком хорошо говоришь на норд-атлантике, чтобы я тебе поверил.

– На этом языке говорят у меня в семье. Мой дед был странствующим рыцарем, пришедшим в Навиград с запада, а моя семья с тех пор служит этому городу.

Евгений снова чувствовал, что трезвеет. Лёгкость сознания, когда оно похоже спьяну на птицу, или сам себя чувствуешь птицей (делай что хочешь, нервы страдания отсечены), тебе-то сам чёрт не брат – чувство сие сменилась туманом.

Не потому что свобода ушла, и вместо свободы ветром туман надуло – так мог решить кто-нибудь недалёкий, но не Евгений (он тесно был знаком с улётным варевом и мог бы написать целую диссертацию о стадиях, оттенках и градациях опьянения) – а потому что нечто, казавшееся абсолютной свободой, на самом-то деле и было туманом.