Солитариус

Он шёл, шаркая ногами, и по мере того как росло расстояние между ним и Дроздом, мир вокруг становился всё мрачнее, окна совсем утратили прозрачность, стены утонули в темноте, и водяной грибочек над кафельной раковиной уже не журчал, маня свежестью, а булькал, как сытая трясина.

На пороге класса Ваня обернулся и шевельнул рукой, собираясь махнуть.

«Пока», — прочёл Дрозд по губам.

В глазах мальчика стояло отчаяние, а за спиной вместо светлой комнаты чудилась тесная ниша со стенами из сырой земли, сквозь которую пробивались корни растений.

И Дрозд не выдержал. Он метнулся вперёд, схватил Ванину ладонь и потянул его на себя… то есть думал, что потянул, но какая-то сила толкнула в спину, швыряя в смердящую яму, навстречу копошащимся там червям, и Дрозд зажмурился в ожидании удара и смерти — но вместо этого земля куда-то делась, с трёх сторон открылось широкое жёлтое пространство, где не было ни души, а за спиной ещё стояла тень Антонины Викторовны с удивлёнными, испуганными глазами. Можно было видеть, как она поднимает руку, чтобы удержать их, и этот жест напомнил о том, как вчера то же самое пыталась сделать мама, — но, как и вчера, образ женщины медленно растаял, не оставив после себя даже слабого отпечатка.

Только песок. Много песка. И ветер, за прошедшие несколько минут озверевший пуще прежнего.

— Где мы? — прорвался сквозь его завывания голос мальчика. И тут же, жалобно: — Ваня? Ты здесь?

Дрозд хотел повернуть к нему голову, но поворачивать было нечего. Его выбросило из Памяти без тела, тело застряло там, вместе со старой учительницей, и теперь она это тело, должно быть, пытает.

И, разумеется, не может получить от уродливой пустой оболочки ни одного вразумительного ответа. Потом обнаружится, что никакой он не старшеклассник, и завуч вызовет милицию. Или он станет твердить всем что-то вроде: «Я и есть Ваня Грунич, а вас нет, я вас просто вспоминаю», — и его примут за психа… Но это неважно.

Ваню перенесло целиком. Он стоял посреди пустыни, отряхивался и беспокойно озирался, по-прежнему не меняя облика, оставаясь всё тем же мальчиком с фотографии — мальчиком, который не узнал сам себя.

«Я здесь», — подумал Дрозд.

Сказать это вслух он, конечно, не имел возможности. Прежде чем у него появились силы для воплощения, прошло минут двадцать, и всё это время Ваня брёл один вдоль гребня песчаной дюны, заслонял лицо руками, кашлял; подлец-ветер налетал на маленькую фигурку сбоку и завивался вокруг подобно тугой змее.