Солитариус

Сначала появились пальцы — большой паук о десяти лапках возник на уровне Ваниных глаз и распался на две половины. Ваня вскрикнул, отшатнулся и, споткнувшись, завалился на спину, а после сидел в песке, зачарованно наблюдая за тем, как Дрозд обрастает прочими, не слишком красивыми подробностями. Низкорослый, сухой, чуть ли не горбатый, молодой, вроде бы, но всё равно какой-то старик — словом, как обычно: чем глубже слой, тем больше сюрпризов.

— Куртку на голову натяни, — первым делом сказал Дрозд и согнулся, заходясь в мучительном кашле.

— Так… чтобы нос… и рот закрыть…

Сам он, стащив ветровку, поступил точно так же, хоть это и было неудобно, а от жары, которая с каждым шагом становилась крепче, вообще не находилось спасенья. Шли вперёд молча и толком не понимали куда. Ваня взял Дрозда за руку и заметно приободрился, но… Дрозд не знал, как вернуться в Память. Пробовал раз за разом, но ничего не получалось, словно его лишили права быть Крылатым.

Да и точно ли стоило возвращаться туда? Может, Криптопос и ещё какие-то высшие силы желали другого, посылая мальчика в Приграничье?

Тогда подали бы знак какой, что ли…

Оглушительный дикий вой пронёсся над окрестностями, заставляя песок в панике завихряться маленькими смерчами и споря с ветром в том, кто страшнее.

Ветер выл свирепо, одиноко и тоскливо — но в этом новом звуке кипело концентрированное, плавящееся само в себе безумие; он распадался на зловещее улюлюканье, свист, клёкот, стоны страсти, полоумный визг; в нём слышалось животное торжество, ликование стаи бабуинов, убивших человека…

Земля сотрясалась и шипела.

«Напросился», — подумал Дрозд и крепче стиснул дрогнувшую Ванину руку; мальчик прижался к нему, затаив дыхание.

Через пустыню к ним приближалось чудовище. Огромное, высотой с пятиэтажный дом, на четырёх колонноподобных ногах, каждая из которых была охвачена пламенем, состоящее из сотни неестественно соединённых тел, предметов и непонятных образований, похожих на лишайник. Всё смешалось.

Двое делили один позвоночник, сцепившись спинами; чьи-то ноги вырастали из макушек соседей, неудобно изворачивались фигуры, прилипшие щекой или лбом к чьей-нибудь талии. И всем было на это плевать. Все веселились. Неудержимо хохотали, брызгались шампанским, дрались, совокуплялись, швырялись разнообразными предметами, бились в беспочвенной истерике и говорили, безостановочно говорили — каким-то образом умудрялись говорить одновременно с хохотом и диким визгом.