Солитариус

Это был настоящий отец, тот, кто катал Дрозда на шее, учил чинить мебель, заставлял заклеивать окна, болел, лечился, потом исчез… И вот он здесь — всё-таки не бесплотный дух, как предполагали врачи.

Установилась хрустальная тишина. Взгляды местных жителей, собравшихся по обеим сторонам улицы, блуждали между тремя людьми, удивительно похожими друг на друга: от спящего мальчика к бледному очкарику, соткавшемуся из воздуха, а от того — к неловкому обладателю рассыпанных по мостовой яблок.

Потом Дрозд снова взял Ваню на руки и поднялся с колен, а отец моргнул и подступил ближе, и когда между ними осталось всего два шага, стало видно, что от его левой скулы через губы, подбородок и шею тянется белёсый шрам, уползающий под небрежно повязанный шарф.

Как трещина, неумело замазанная сырой глиной.

Шарф отец снял, чтобы укутать в него Ваню: всё же ребёнок до сих пор был одет в свою осеннюю куртку, а здесь уже вовсю царила зима. Укутал. Погладил сына по плечу — взрослого сына, не мальчика — осторожно, сосредоточенно, как будто ему было любопытно, из чего сделано это видение, и в то же время страшно: вдруг растворится?

Или вдруг оно — не видение?

— Пойдём, — сказал отец вполголоса.

Женщина в фиолетовом пальто собрала яблоки и подала ему позабытый бумажный пакет. А Дрозд растерял все слова, и не облечённые ни в какую форму, бесполезные вопросы холодными пузырями взрывались в горле. По-рыбьи хлопнув ртом, он через силу сглотнул, крепче обнял Ваню и побрёл следом за отцом, мимо книжных лавок, сказочных избушек, обсерватории… Завернув за угол, они почти сразу очутились перед светло-зелёным зданием, чем-то напоминающим то ли музей Возводелов в Приграничье, то ли университетский корпус, где читались лекции по коллоидной химии.

Только к покатой крыше, чуть съехав в сторону от центра, прилепилась маленькая надстройка из тёмных досок, с облезлыми оконными рамами и с охваченной перилами площадкой, заменяющей балкон.

Дрозд сбился с шага. Это было слишком. Слишком похоже на кусок старого дома, в котором они когда-то жили всей семьёй. Даже колонка, вон, самым невозможным образом торчала прямо из основной крыши.

Отец повёл их через главный вход, в бархатистую темноту, по крутой винтовой лестнице — наверх, к белому небу, сеющему на город снежную пудру, по засыпанной песком, чтоб не скользить, тропинке, между высокими трубами и зарослями антенн.