ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

Детишки были рослыми, шумными и одинаково успешными во многих дисциплинах. Они выросли умными и здоровыми — эти мальчики и девочки предвоенного выпуска. И вопросы, щелкавшие в разных частях класса, задавались поумней, чем «в каком городе находилась Парижская коммуна».

Ставить точки над «и», приводить воспитательный процесс в нужное русло и пресекать «попытки подрыва авторитета учителя» я не стал. Стучать кулаком здесь было явно бессмысленно. «Педтехник» Тимкин ничего этого не понимал. Мне довелось наблюдать его уроки, после чего утвердился в мысли: если тебя не уважают, лучше уйти.

Учителя можно бояться, как завуча «Лжедмитрия», можно не любить, как ботаника Грабовского (он же Хвощ). Можно посмеиваться над старческими хохмами физика или показывать, как лежат параллельно земле руки на мощных сиськах Розалии Ефимовны, дополняя телодвижения калеченым немецким языком. Но если тебе дают прозвище «фифтюшка» и даже самые махровые отличники читают Буссенара и Диковского на твоих уроках, ты «педагогический труп», как выразился «Лжедмитрий». И единственное, что ты можешь сделать в подобной ситуации — подыскать другую стезю.

Разведку боем в этом бассейне с аллигаторами я провел успешно, поговорив о недавно закончившихся флотских учениях, про обмен паспортов и шахматное первенство. Потом рассказал о функциях вновь учрежденного Наркомата Госконтроля во главе с Мехлисом и вывел беседу в, так сказать, непосредственно историческое направление. Не прекращались, правда, отдельные вылазки, но были они по теме, а уж за объяснение, что такое Викжель или почему Николашка не расстрелял генерала Стесселя после сдачи Порт-Артура, я, извините, получаю народные деньги.

Впрочем, десятиклассники сами разобрались в гнилой сущности царизма.

— Чего там мудрить, — привстал бритый значкист ПВХО, — плевать они хотели на народ, царские морды. Вон в Румынии — чуть жареным запахло, так ихний король за чемоданы и ходу!

Я осторожно перевел беседу на другую колею — наши войска недавно вошли в Бессарабию и эти слова какой-нибудь умелец, типа Жукова, мог повернуть так, что король бросил нацию, готовую дать отпор Красной Армии.

Контакт налаживался, и я уже мог различить некоторые лица. Еще недавно они спекались в единообразную массу — первый урок все-таки.

— Кто у вас Рублев? — ткнул я ручкой в середину списка. Вместо ответа поднялся высокий парень с лицом заболевшего медведя.

— За что двойка?

— За Девятое января, — наливаясь редкой пунцой, ответил ученик.