ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

— Ну что ж ты… Володя, — в журнале значилось Владилен. — Что ж ты… Девятое января наш советский праздник, а ты ничего не знаешь про этот день.

— Знает он! — обжег с места некий субъект с дикой шапкой волос. — Это «фифтюшка» режет.

— Так, все. Никаких фифтюшек. Как твоя фамилия?

— Шиферс Марк, — жестко представился защитник.

— Значит так, Шиферс Марк. Тебе никто не давал права обзывать педагога всякими прозвищами. Это понятно?

— Понятно, — протестуя, выдавил Шиферс.

А за его спиной, ближе к окну, раздались голоса «непримиримой оппозиции»:

— Педагог! Ганнибала с каннибалом путает, — и все засмеялись.

Ограждая коллегу от заглазных насмешек, я вовсе не думал, что такое отношение не могло выстроиться из ничего. То ощущение брезгливости, которое вызывал Тимкин, становилось понятно только со временем. У ребят эти чувства выносились на поверхность — юношескую непосредственность не притушил еще опыт жизни, — а я проигнорировал звоночек. В тот раз я загнал тему в подполье, где она подспудно бродила почти до конца урока.

Урок был последний и, втюхнув в последние десять минут лет около пятнадцати новейшей истории, мне удалось завершить «первый бал» весьма успешно.

— Если у кого имеются какие вопросы, прошу остаться. Время есть.

Однако школьники, чуя запах свободы, ринулись домой. В этом отношении они ничем не отличались от своих менее развитых предшественников. Только одна девчушка задержалась, разглядывая периферийные литографии деятелей французской революции.

— О чем будем говорить? — самодовольным ручьем заструился мой басок и, оборотив голову к ученице с плавной неторопливостию, я так с этой неторопливостию и застыл. Будто углей горячих натолкли за шиворотом, а потом сунули в ледяной сугроб вниз головой. Взгляд Астры холодил, как ноябрьская волна с ледяными крошками, и окатывал таким же, бросающим в жар, холодом.

— А не о чем нам с вами разговаривать.

Я не искал ее в Ленинграде. Не ездил поднимать списки курсантов лагеря, узнавая адрес. После того случая с Варей Халецкой, казалось, порвалась тонкая нить между нами, и не потому что мой поступок был как-то по-особенному гадок и пошл. И тогда считал, и ныне убежден, что моя связь не тянет больше, чем на косой взгляд. А если кто скажет о Варе плохо — язык вырву.