ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

Ее надобно оградить!

— Как? Частоколом обнести и вокруг с топором ходить?!

— Да хоть с топором! Я, Ветка, за нее башку на раз отсеку, пусть хоть что потом…

Совета забралась с ногами на топчан и сцепила руки на коленях.

— Знаешь, тебе действительно лучше уехать. В Кемь набирают «язычников» и географов.

— Вообще-то я историк.

— Да какая тебе разница с универовским дипломом? У них на всю республику три десятилетки.

— Думаешь, возьмут?

— Надо, Андрюха, чтоб взяли!

Вырабатывать диспозицию мы ушли в маленький «отвальный» закуток — дополнительную комнату, пожертвованную старшему Полтавцеву родным заводом.

Ветка принялась выживать своего дядьку-инвалида, обосновавшегося в этом убежище.

— Сенька, дай людям пообщаться. Потом свои каракули будешь выводить.

Сенька, младший брат ее отца, на заграждениях под Райвола-Йока* потерял руку до локтя.

* Место тяжелых боев советско-финской войны (1939-1940).

На другой тоже не доставало одного пальца, но хлопец в меланхолию не впал, а наоборот — пошел учиться на бухгалтера, когда брат привез его из госпиталя.

В каморке под лестницей он учился писать левой щепотью.

— Принес тебя леший, — заворчал Сенька, прибирая тетрадки.

— Не гунди. Видишь — дело у людей. Секретное. А ты под ногами со своими дебит-кредитами путаешься.

Сенька поднялся.

— Ты бы на ней, Андрюха, женился. Вон жопу какую отъела — лопнет скоро, — и, выходя, шлепнул Ветку по мягкому месту.

Из-за вечернего времени и обязательного семейного ужина до конца детали обговорить не удалось, и шептали мы это дело за столом о семи персон.

Суровый глава семейства за едой предпочитал тишину, но, когда тетя Феня поставила кипящий самовар с маленьким чайничком, стало шумно, как в жестянке с пуговицами.

— Вы чего там шепчетесь? — улыбнулась тетя Феня. — Рассказал бы, Андрюш, как жили. Я не признала тебя сразу.

— Не признала Федора Егора, — заметил старший Полтавцев. — Годков пятнадцать минуло, как Антошка Саблин в Туркестан сорвался. А ты, Андрюха, стало быть учительствуешь?

— Учительствую, Тихон Игнатьич.

— Хорошее дело. Все полезней, чем клинком махать.

Был памятен тот вечер в семье рабочего-формовщика. Памятен простым теплом очага, честным хлебом и некоей старорежимностью, в семействе которого война оставила всего двух братьев да саму Ветку. Лишь в январе сорок второго мне удалось разыскать ее и отправить на Большую землю, выменяв на эваколист ургенчский самоцвет.

Казалось, все обговорили и расписали мы в тот вечер.