На той стороне себя...

Никита шмыгнул носом и сгреб обмякшего волка в охапку, крепко прижал к себе, зарылся лицом в густой мех и зашептал на ухо:

— Тебе плохо, да? Никто не видит, не понимает. Я тоже. Не понимаю. А сказать ты не можешь! Ты же это… хищный дух. Я разберусь, Глюк! Постараюсь разобраться. Завтра Кире позвоним, хорошо? Все ей расскажем. Она поможет. Не знаю чем, но поможет! И дед приедет через пару дней. Мы его тоже расспросим. А сейчас — пошли домой. Там мама и Маркиз. И… ты не уходи ночью. Оставайся с нами. Только не делай так больше, а то…я …мне страшно.

Он, шатаясь, поднялся на ноги, заботливо подхватив волка. Глюк, беспомощно прижимаясь к мальчишке, не сопротивлялся. Обвис на руках невесомым облаком тусклого синего меха и затих.

Удобнее перехватив свою ношу, то и дело спотыкаясь в темноте, тихонько матерясь и шлепая по лужам, Никита наконец-то направился домой.

Глава 9

Глюк, ты…это…посиди немного, ладно? Я сейчас ключи достану.

Волк послушно соскользнул с рук на пол и невозмутимо ждал, пока Никита отыщет в рюкзаке ключи.

Наконец, распахнув дверь, Кузнецов прошептал как заговорщик:

— Заходи, чудовище! Я, типа, щенка на помойке подобрал и домой притащил. Буду теперь кормить и выгуливать.

Волк немного потоптался на пороге и, не обращая внимания на шипящего из угла Маркиза, отправился прямиком в комнату хозяина. Переступал медленно, слегка пошатываясь, волоча по полу облезлый синий хвост.

Никита проводил Глюка взглядом и облегченно выдохнул.

Он дома.

Квартира встретила ароматами жареного мяса, свежесваренного крепкого кофе и — неожиданно — запахом костра.

На вешалке сушилась мамина дорожная куртка. Наверняка она (куртка, а не мама) висела пару дней в том самом коридорчике, где у деда стоит дровяной котел. А значит, дед опять топит дровами! Садится на старую колченогую табуретку, поджигает растопку и следит, чтобы огонь перекинулся с бумаги на тонкие ломаные веточки, потом закрывает заслонку, внимательно прислушиваясь к тихому треску разгорающегося пламени. Осторожно открывает заслонку и только теперь, не торопясь, тщательно закладывает поленья. Чаще дубовые. Сосна, дескать, коптит и смолы гонит много, тополь пустой, лёгкий и быстро прогорает, ольха — глупая, акация — злая…

Дрова дед колол сам на заднем дворе. И внука пристрастил. Вспомнилось, как мама впервые застукала их обоих за рубкой. Ее ненаглядный сыночек, широко расставив тощие ноги, грозно замахивался тяжеленным колуном и с первобытным воплем опускал его на здоровенную колоду.