Погадай мне на осень...

– Вернемся домой, распишем простыни жар-птицами и откупорим бутылочку нектара, оставшуюся с последней гулянки с богами на Олимпе. И все станет хорошо!

Но Женька даже не улыбнулась, а просто прибавила шаг. Впрочем, попав в родные стены, она немного успокоилась. Но силы окончательно оставили ее, и она просто рухнула в кресло.

- Сейчас я помогу тебе раздеться – сказал Павел.

Он расстегнул птичью куртку и потянул ее за рукав.

- Ай! Что ты делаешь! Мне больно!

- Почему? – глупо спросил государь.

- Откуда я знаю? Плечо ноет так, что руку не поднять.

- Тааак – протянул государь. – Сон, значит. Ага! Щаз!

Он аккуратно извлек Женьку из верхней одежды, а потом кинулся искать ножницы. Не обращая внимания на протестующие вопли, разрезал рубашку и охнул. От запястья до самого плеча тянулся сплошной синяк. Точнее, опухоль цветущая всеми оттенками радуги.

- Твою же бога душу христофорова колумба мать! – пробормотал государь. – Как же ты в драку-то полезла с таким крылом?!!

Птица попыталась пожать плечами, но ойкнула и закусила губу.

- Тебе в травмпункт надо! Или, хотя бы, к сержанту в госпиталь.

- Не надо к сержанту! Я ему прошлый раз обещала сдаться, но почему-то до рентгена так и не доехала. Меня Саша не отпустит. Лучше сами чем-нибудь лапу намажем. И кто-то говорил про бутылочку нектара? Таки я – за!

- Не доехала потому, что на юга со мной увеялась – буркнул Павел.

- Ха! Юг всяко приятнее больничной палаты. Так ты несешь мне Васин коньяк, или вы с ним все дохлебали?

- Не все.

Сейчас выдам. Только давай я сначала перемещу тебя на диванчик.

- И ты тоже – на него перемещайся. А то мне будет там холодно и одиноко…

- Все-таки, иногда выгодно быть пернатой – хмыкнула Женька, уютно устроившись на постели с бокалом в руке. – Всегда можно удачно смыться. Жаль, что я не знала об этом, когда меня сто лет назад к стенке ставили.

И сочувственно посмотрела на государя.

- Страшно было?

- Страшно, но за тебя. А в остальном – как одному герою.

Мне уже не успеть начертить этот горестный знак на крыле стрекозы и на взлётной площадке Харона.

Видишь, в Чёртовом Поле проклюнулся огненный злак, видишь, бесятся волки в запретных лесах Оберона. Мартиролог не полон - в нём нет ещё наших имён. Непрерывно ползут, удлиняются чёрные строки. Правит чёрным тюльпаном лихой вертолётчик Харон, направляя машину к багряной звезде на востоке. Скоро звёздным плащом на прощанье взмахнут небеса, этот сумрачный мир, одаряя последним сияньем.