Слуга отречения

А для матери её матери — одним из своих собственных «младших братьев», которого в действительности никогда не существовало на свете. До этого, ещё раньше, пока не умерла Амира, — душа, дыхание, свет в сердце, — Навид почти пятьдесят лет поддерживал перед всеми окружающими иллюзию собственного старения... благо, техники меняющейся материи он к тому времени давно уже освоил. А на следующий же день после похорон жены — пропал без вести. Наверное, это было жестоко по отношению к детям, но те были тогда совсем уже взрослыми, а у Навида к тому времени кончились всякие силы притворяться дальше — и что ему ещё оставалось делать?

Ни-шуур были обречены на одиночество среди людей, и каждый обходился с этим одиночеством по-своему.

Хаук как-то признался, что он, пока не встретил Искру, не одно столетие перебивался исключительно случайными связями, запрещая себе даже задерживаться рядом с кем-то хоть насколько-нибудь надолго. О личной жизни Пули Навид не знал совсем ничего. Сам он справлялся вот так, поклявшись себе однажды, что свою семью, неважно в каком поколении, он не бросит, а никакая другая семья ему больше не нужна вовсе.

Иногда ему становилось немного жаль эту славную девочку из Германии, ученицу Хаука, так рано сделавшуюся бессмертной. Впрочем, у той впереди было ещё как минимум двадцать-тридцать лет беззаботной жизни, не омрачённой печатью Вечности, так что впору было бы, наверное, ей даже и позавидовать...

— ...ты меня там вообще ещё слушаешь, а? — Тара повысила голос.

— Очень даже внимательно слушаю, — Навид заставил себя вынырнуть из омута затянувшей его лёгкой меланхолии. — К восьми часам мы приезжаем в Стокгольм, потом ты ещё раз репетируешь свою речь, а я надеваю смокинг с запонками, а потом мы берём такси и едем на этот твой приём.

— Не на приём, а на открытие Литературной Ассамблеи! Ну правда, Навид, будь немного серьёзнее, ты же мне всё-таки брат, хоть и не совсем родной. Меня ведь, в конце концов, награждать будут...

— Я буду серьёзен, как маска фараона, — заверил Навид, поднося ладонь к правому глазу в полушутливом жесте клятвенного обещания.

— Хотя я до сих пор не понимаю, как ты можешь столько писать об Иране, ни разу ещё там не побывав...

— А ты знаешь, мне иногда кажется, что там просто живёт моя душа, — задумчиво отозвалась Тара, сбрасывая скорость — машины впереди двигались всё медленнее, хотя полоска дороги на навигаторе всё ещё оптимистично светилась зелёным.