Ловушка на ловца

А ну как укусит? Что тогда станет уже с моей душой? А вдруг – это суть нашего спасителя, не душа, а его физиологическое естество, ждущее, когда полная луна позволит цепям упасть?

Вампир точно понял мои слова и заревел, дергаясь в своих оковах.

– Разумно, Фернаго. А вдруг эта душа сама заковала себя и никакая луна не способна перерезать звенья этой цепи? Возможен такой вариант?

– Ну, не знаю.

Даниил Нектарьевич подпрыгнул, расправил крылья и взлетел:

– А теперь усложним задачу. Если тебя один раз спасли таким экстравагантным способом, втягивая в душу, то, возможно, это повторится снова.

Я вдруг понял, что смертельно устал от всех этих испытаний. Мир, в котором нет стабильности и основы страшен своей непредсказуемостью.

Возможность всего, на самом деле, оказалась непосильным бременем. Бесконечность чуда – ярмо, которое уже не радует, а лишь гнетет.

Я подпрыгнул как учитель, но крылья из спины у меня не прорезались. Ну, понятно, друзья знают меня как «пофигиста», в их душах я могу «только водку кушать да актрис пугать».

Летают у нас только музы, поэты и инквизиторы.

Стоп! Что я думал о поэзии в столовой? Взлететь или сразу вернуться в реальный мир можно при помощи заклятий, но если они неизвестны, их можно придумать. Для усиления эффекта заговоров испокон веков использовали ритмическую речь или стихи.

В каждом городе, чисто теоретически, должен быть свой ритмический рисунок заговоров, он должен походить на все прочие, но иметь индивидуальные малозаметные отличия, как рисунки линий на человеческих ладонях.

Думаю, все важные заклятия спрятаны от непосвященных в общеизвестных строчках.

В Шадринске стихи должны быть шепелявыми и рычащими одновременно. Что-нибудь вроде: «В души моей полисемию ворвался чопорный мессия»[1]. Или: «Растяжку жил и сухожилий упорный делает колхозник»[2].

А есть ли у нас, вообще, поэты, кроме тех, кто пишет поздравления к юбилеям?

Нектарьевич спокойно ожидал меня наверху.

Я топтался неподалеку от прикованного стража. Наверное, пока мне ничего не угрожает. Возможно, на лекциях нам давали тексты для заклятий, а меня или не было, или я витал в облаках.

Удивить бы сейчас Нектарьевича чем-нибудь заковыристым.

Но в голову лезли одни детские стишки.

Предположим, что в Шадринске может жить один несчастный, мнящий себя поэтом всех времен и народов, и звукопись его должна быть совершенной, но отвратительной.