Зодиак: Дети Хаоса

она дарует тебе все то, чего ты лишен. Подумай, Единорог! Зачем тебе противиться мне? Твой облик, сотканный из моей магии, неужели он не прекрасен?

— В облике, так щедро дарованном тобою, — Линделл поморщился, — я монстр. Прекрасный, но монстр. Думаешь, мне по душе та жестокость, на которую я способен?

— Это не особенность облика, милый Единорог. Твоя истинная сущность обнажает твои мысли, что ты так тщательно скрываешь. Неужели тебе нравится быть ущербным и больным? Ребенком, что потешает всех вокруг.

Посмешищем, слабаком. Не легче ли принять мою силу и то, что я даю, в полной мере?..

— Проще, — Линделл коротко улыбнулся, перебирая меж пальцев струившийся отовсюду Хаос. — Самый простой путь — не всегда верный. Пусть надо мною хочется смеяться, но я вызываю улыбки и теплоту, это ли не счастье? У меня есть тот, кто ради меня готов жертвовать всем. Он принимает меня любым, в моем ли истинном облике, или же в том его искаженном видении, что даровано тобой, — он с силой сжал руку в кулак.

— Если бы я мог отказаться от этой магии полностью, поверь, я был бы счастлив. Но это невозможно. И, возможно, сейчас это сыграет мне на руку, — он ухмыльнулся, — я смогу загнать тебя туда, где тебе и место. Возвращайся в свой Астрал, и сиди там, пока все живущие не забудут о твоем существовании.

— Наивный Единорог, — в Хаосе раздался звенящий смех, — меня нельзя уничтожить, обо мне невозможно забыть. И я никогда не забуду тебя, и всех твоих «друзей».

Я заберу каждого из вас, и начну с тебя.

— Поспорим?

Линделл напрягся всем телом, чувствуя, как по тому проносились одна за другой волны нестерпимой боли. Одной из особенностей его второго облика было то, что он способен был впитывать любую темную магию. Даже уничтожать гончих! Но у этого процесса был один минус — невыносимая боль. Не физическая, той Единорог практически не ощущал, будучи в своем темном воплощении. Нет, эта боль рвала изнутри, проносилась по телу жгучими волнами, заставляя рыдать от безысходности.

Чувствовать каждую свою злую эмоцию, прожитую за тысячи лет жизни. Вспоминать каждый косой взгляд, брошенный в его сторону, каждое оскорбление, нанесенное ему еще в детстве.

— Посмешище, он даже с метлой управиться не может! — кричали соседские дети, потешаясь над юным Юнаном.

— Всыпать ему десять палок! Он разбил свою табличку! — восклицал учитель клинописи в доме писца.