Автопортрет с отрезанным ухом

Когда я отдал Римме мышь, она обрадовалась, погладила ее и пристроила на свою кровать. Я сначала успокоился, а потом через десять минут застал Римму плачущей.

— Что, что случилось? — наверное, испугалась новой обстановки, запуталась тут. До этого она много лет жила в другом интернате. Я подошел к кровати, на которой она сидела, и она вдруг уткнулась мне в грудь.

— У меня украли резинку, — плакала она, утираясь моей робой. Такие горькие крокодильи слезы, я совсем растерялся и стал гладить ее по голове.

— Тише, слушай, я принесу тебе новую резинку, хорошо? Розовую красивую хочешь?

Она все рыдала, но закивала, хотела. Я гладил ее по голове, как совсем маленькую девочку, и она понемногу успокаивалась. Мне было донельзя странно, вот она мне в мамы годится, а я успокаиваю ее, как ребеночка. Наверное, и взрослым такое может понравиться.

Но я все равно разнервничался с ней даже больше, чем с другими девочками. Как мне жалко стало, что у меня не было резинки прямо сейчас.

Когда она успокоилась, сказала, что я хороший.

Я ответил ей тем же.

Моя Земляника потом надумала, что ей хочется какую-то корзиночку. Она все подходила ко мне и просила ей принести. Наверное, чтобы положить туда куклу, я не понимал. Где-то на даче, оставшейся поделом папе, — никто из нас ее не любил — валялись всякие корзиночки, но дома у нас вроде бы не было ничего подобного. Как-то я дарил маме на день рождения цветы в корзине, красивый букет белых и розовых лилий, которые так подходили под ее молочную кожу.

Но мне сдавалось, что мама выкинула ее, мы с ней не любили хлам. Вот бы найти какого-то разочаровавшегося бывшего грибника, которому больше не нужны корзины. Но мне казалось, что привычка ходить по лесу формируется где-то в детстве, и ее не выметешь из человека до конца жизни.

На прогулке ко мне подошла Соколова, тихая женщина с зубами, о которых бы спросила Красная Шапочка. У нее все время был какой-то удивленный вид, выражение лица обычно не менялось.

Она была полной противоположностью Риммы. Я думал, что она как мои девочки. Это было странновато, но она не была такой уж старой по паспорту, хотя выглядела немолодой. Потом я как-то услышал, что она болтает с кем-то одна в коридоре.

Я у нее спросил:

— Голоса?

— Да.

— Давно у вас?

— Больше года не слышала.

Потом она перестала себе противоречить и сказала, что голоса ее ругают. Сама Соколова была тихая, нелюдимая, держалась одиноко, как говорила Оля.