Автопортрет с отрезанным ухом

Чеслав Милош, говорил он, его любимый поэт. Поляк с прикольным именем, думал я. И мысленно ему отвечал:

— А у меня есть кое-что поскладнее. Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…

А Таня отвечала ему совсем легким стихотворением, которое мне казалось совершенно неподходящим для этого поэтичного диалога. Она прочитала необычайно сильным для себя голосом:

— Нам — небо виднее,

И солнце нам ближе,

Ручей нам и звонок,

И песнь его громче, —

Но стебель наш тонок,

Мы ломче, мы ломче...

Значит, поговорим о молодежи, о поколениях.

Сначала я мысленно пропел — по-га-на-я мо-ло-дежь, а потом прочитал целый куплет Мальчишника, все так же, беззвучно. Во мне проснулся школьник-бунтарь, и мне так хотелось рассказать им в ответ о том, как у меня на чиксу поднималась душа.

Потом было еще полно всяких строк. Я скучал, меня развлекал разве что Аркадий, который периодически пинал меня под столом, и я отвечал ему тем же.

Напоследок меня поразил Владимир. Он прочитал:

— Синенький скромный платочек

Падал с опущенных плеч.

Ты говорила, что не забудешь

Ласковых, радостных встреч.

Порой ночной

Мы распрощались с тобой…

Нет больше ночек!

Где ты, платочек,

Милый, желанный, родной?

Говорил он нежно, тихо. Я бы сказал, что за душу взяло. Аркадий даже похлопал ему, но это было не показателем, у него в привычке было восхищаться чужими способностями и идеями, пусть даже не слишком блестящими.

У меня крутились в голове какие-то дворовые стишки о том, как кто-то напился и пьяный лежит, но я даже их не вспомнил.

Дальше пошли всякие чувства — короткие поцелуи, бледность, блеск, разлука, теплые ночи, кровь, любовь и вот это все. Я пытался подумать об Олечке, раз была затронута такая тема, но мне не хватало хотя бы одного разговора с ней, чтобы вообразить себе нашу убийственную страсть или тихую нежность.

Я окончательно заскучал, и, чтобы себя развеселить, спросил у Владимира:

— А пока ты воевал, ты хранил синий платочек любимой?

И тут ни с того ни с сего Владимир резко поднялся и врезал мне кулаком по лицу, да так, что сразу кровь потекла.

Я еле удержался на стуле, но все-таки не упал позорно. Тем не менее мое достоинство было задето, потому что я не успел предотвратить удар.

Надо же, какой злой. Я тер нос рукавом и приготовился врезать ему в ответ. За всю жизнь я дрался только несколько раз, когда Никита попадал в очередную беду.

— Знаешь, чей я платочек хранил? Знаешь?! — заорал Владимир.