Автопортрет с отрезанным ухом

Какая интеллигентная улыбочка, а с утра и не скажешь. Да и по ее короткой юбке и топу, в принципе, тоже. И вообще она была допившейся алкоголичкой, это я подсмотрел в истории болезни.

Пасту можно и дешевую купить. Да и колготки, наверное. Может быть, у мамы нашлись бы лишние.

Но радоваться, что больше никто не будет спрашивать меня про выписку, пришлось недолго. Ко мне подошла Чеканова, женщина лет под шестьдесят с корочками кожи в волосах и жестким запахом табака изо рта. Взгляду нее был какой-то мутный, но точно не пьяный, этого нельзя было делать в интернате.

— Женя, когда меня выпишут. Не могу домой хочу, Женя. Женя, помру тут скоро. Мои внутренние органы, — голос у нее переливался от громкого к тихому, почти до шепота, и говорила она, будто для этого ей приходилось преодолевать какое-то препятствие.

Эту фразу в различных вариациях она повторила еще несколько раз, ни разу не договорив, что там у нее с внутренними органами. Я пытался ее переубедить, что она не умирает, но это, наверное, было бесполезно.

Если быть честным, она мне не понравилась. Но это, конечно, не было поводом смотреть на ее ухо. Я слишком плохо ее узнал, нужно было понять получше, прежде чем хотя бы осмелиться думать в этом направлении.

Был еще неловкий случай, немного смешной, правда. Была тут еще девочка с синдромом Дауна, только она повеселее была, чем Новодворова. Звали ее Василиса Василенко, но все ее называли Вася. Ну, почти все, думаю, кроме Кузнецовой, у которой был собственный дядя Вася. Соседки Васи сказали, что она прекрасно сама все делает, а переодеться для нее вообще плевое дело.

Я ей выдал чистую одежду и вышел из комнаты. Но она не завершила весь процесс, разделась и выбежала из палаты голая. Разогналась, смеется, а я схватил ее одежду и бегу за ней. Мне неловко, а ей весело, будто насмехается надо мной. Вообще она была невероятно доброй, поэтому, конечно, нет. Кое-как я ее догнал, сам весь выдохся, решил больше не пить и не курить, и все-таки уговорил ее одеться. После этого мы окончательно подружились, она показала мне все-все картинки на стенах в отделении. Рассказала, где лошадка нарисована, где козочка, а где вообще корабль с парусами. Ей я тоже пообещал принести игрушку за такой подробный рассказ.

Ушки у нее были надутые, прижатые к черепу.

Когда я ехал за компотом со своей любимой лифтершей, то снова разговорился с ней. Оказалось, она была моей полной тезкой, звали ей Евгения Александровна. От этого она стала для меня еще приятнее и роднее, да и я ей.