День Полыни

Расскажи-ка мне лучше, пока суд да дело, что тебя дернуло уйти из Шиповника в самый дурдом?

Через проход и направо от их клетки завизжал и завыл выродок: Марджори невольно бросила туда взгляд, Люций, напротив, втянул голову в плечи и отвернулся. Что-то очень страшное происходит, что-то очень плохое. В какое-то мгновение та клетка оказалась видна на просвет: открылась задняя ее стенка, а передняя вдвинулась вовнутрь. Механизм выдавливал бедного выродка из его клетки куда-то в гулкое и ярко освещенное пространство.

— У Чины и Гракха скоро родится ребенок, — быстро сказал Люций. — Я больше не буду Младшим Дома. Это бы ничего, я к маленькому не ревную но... в Доме есть Старший, Младший и остальные. Остальные не в счет, им приказывают, они исполняют. Гракху повезло, он... вон какой, но и он повинуется, когда милорд приказывает ему. А я? Что я такое? Вот я и решил... Я знал, что Альбин пойдет, что это достойное деяние — провести на улице Полынь. Пройти сквозь ад и вернуться иным.

— Ё! — с сердцем ответила Мардж. − Нужна мне твоя защита, цыпленок...

— Возможно, она нужна мне.

Затем за ними пришли и извлекли из клетки обоих разом. Отвесив несколько более или менее удачных пинков и получив за них равным числом досадных ответных пощечин, Марджори и Люций все же оказалась на арене. Видимо, их придерживали «на сладкое», потому что песок был уже весь истоптан, и глубокие борозды на нем сказали ей, что ка­кие-то тела отсюда уже выволакивали.

Это страшно, когда ты на арене. Сноп света наведен на тебя, все смотрят и ждут, и каждый считает, будто ты ему всей своей жизнью должен. Оказавшись в кругу, Мардж первым делом увидела большие круглые часы над залом. Полчаса до полуночи. Потом она увидела лица.

Тысяча существ, чьи лица сливались в полосы, сидели тут ярусами, на скамьях амфитеатра, свистели, улюлюкали, колотили по скамьям и выкрикивали все, что в голову придет.

«Тут» возвышался посередь арены несчастный выродок, доведенный стрекалами до исступления. До безумия, если у него вообще когда-нибудь был ум. Весь он был исцарапан, глаза налились кровью и закатились, но передвигался он живенько: скачками, на согнутых ногах и опираясь на кулаки. Кулаками он и орудовал, опуская их с размаху на песок, как два кузнечных молота.