Открытие Красного Дома

Жизнь, которую я вел без Женькиной тетрадки в руках, уверенно катилась по наклонной.

Все школьные годы я выживал больше на том, что не отсвечивал. Тень отца, которая стояла у меня за спиной, была сама по себе достаточной защитой, пока я не умудрился перейти грань.

К середине мая наш класс гудел от напряжения.

Учителя удивлялись тому, как на уроках тихо. Думали, что мы взялись за ум. Не догадывались, что это — затишье перед бурей.

Кира подкарауливала меня в самых неожиданных местах.

— Пока ничего, — говорила она, а не понимал, о чем идет речь.

— Как ты? — спрашивала она, а я шарахался от ее навязчивого внимания.

Избирательность памяти удивляла меня даже в минуты прозрения.

Я помнил Киру и мужика в парке (Ласлав, так его звали). Я помнил наш с ним короткий разговор, но о чем он был — не имел понятия.

Я помнил, что у меня есть какая-то проблема, но не помнил в чем она состоит.

Я помнил, что обращался к Кире за какой-то помощью, но терялся в догадках в чем именно эта помощь могла заключаться.

На первый взгляд системы не было.

Не было ее на взгляды второй и третий.

События значимые или проходные, связанные с мороком и нет, разговоры с Васькой и мои собственные мысли. Все перемешивалось, менялось местами. На поверхности оказывалось лишь то, что не выделялось из нормальной моей жизни. Остальное оседало на дне настолько глубоком, что добраться до него бывало невозможно без посторонней помощи.

Протасов подошел перед большой переменой:

— За тобой должок, чел.

Он был ниже меня ростом почти на голову, но шире — без преувеличений — раза в три.

— Всем, кому должен, я уже все простил, — попытался я отвязаться.

— Ну так иди пожалуйся, чего...

— На меня тут собака соседская налаяла, тоже пожаловаться?

Драка в коридоре — последнее дело. Немедленно набегают зрители, болельщики, а потом и судьи. Драку в коридоре не замолчишь и не скроешь. Выяснять кто прав, а кто виноват никто никогда не будет.

Протасов коротко, без замаха, ударил меня в живот.

Я согнулся и тут же получил добавку в челюсть.

Противник бил мастерски, почти профессионально, но ему не хватило силы, чтобы нанести моему привычному к побоям организму достаточный ущерб.

С разумом вышло другое. В адреналине было дело, или в боли, или в чем-то еще — удар потревожил мутную воду моей памяти.

В день нашей последней ссоры с Женькой отец сказал:

— Мне плевать, девчонка или нет, ты должен брать трубку сразу же.