Записки московской ведьмы

И это еще не считая Рождественского, футбольных кричалок и Екатерины Второй - с конями!

Но это было время моих четырех всадников Апокалипсиса, из которых Лукс был всего лишь одним, хотя, как правило, и самым пьяным…

Глава девятая. Греби и кричи

- Здорово.

- Здорово, ёш твою медь!

- Вижу, утро нас встречает прохладой?

- Да, уже всю вчерашнюю правку принесли, а сверху еще сегодняшней навалили!

- Когда надо?

- Вчера надо, а лучше позавчера.

- Колоду починили?

- Матвей пока чинил, подпалил себе бороду, и теперь хочет подпалить её Бушуеву

- Если бык на медведя попрёт, кто кого сборет?

Акатий вертелся на своём продавленном кресле, спинку которого он давно отвалил до почти горизонтального состояния, поглядывал на листы, потом в экран, потом с фырканьем клацал мышкой и время от времени с ненавистью перекладывал очередной лист из большой кучи в маленькую, изредка откидываясь на спинку, от чего попадал совсем уж в лежачее положение.

Это была ясная и прозрачная картина интенсивной работы.

Через некоторое время после того, как Варравара ушла, нам в помощь взяли меланхоличного и объемного Щюрикена. Он был неплохим специалистом, Особенно во всём, что касалось протирания экрана. И стула. Но на некоторое время он создал занятость для редакторов и мягкую прослойку между мной и Акатием, которая позволила нам незаметно притереться друг другу.

Что гораздо нужнее было мне, чем ему. Потому что Акатий, конечно, был отъявленный змееуст и язык у него был не то что без костей, а натурально с шипами и крючьями!

Первое время, когда Акатий практиковал на мне свои остроты, мне хотелось закричать и убежать.

Потом мне хотелось упасть и заплакать.

Потом мне хотелось стукнуть его, закричать, убежать и заплакать в разном порядке и одновременно.

Потом я привыкла.

Как я поняла уже сильно позже, это просто было его хобби: выводить людей из себя.

И я была прекрасным объектом для оттачивания и поддержания в порядке его главного рабочего инструмента - языка! Тем паче, он считал, что шутка, повторенная десять раз, становится в десять раз смешнее!

Впрочем, я клевещу. Язык не был его основным рабочим инструментом, ибо дело своё он знал прекрасно и тихой сапой немало чему меня научил.