Молчание Сабрины

Вдоль бортов располагались грубые деревянные сиденья, занятые пассажирами.

Пассажиров в трамвае было не более дюжины. Кто-то читал газету, кто-то храпел на весь вагон, откинув голову на спину, кто-то безразлично глядел в окно, а кто-то, сгорбившись, держался за поручень с таким понурым видом, будто только того и ждал, когда же все это, наконец, закончится: и дорога домой, и бездарная, бессмысленная жизнь в целом.

– Ничего не забыл? – спросил Фортт.

– Тебя забыл спросить! – огрызнулся Гуффин, и все же поднялся и подошел к механизму, прикрепленному к стенке вагона.

Механизм был зубаст – он клацнул, едва не оттяпав шутовские пальцы. С прокомпостированными билетами Гуффин вернулся на место (даже шуты не могли позволить себе игнорировать установленные Трамвайным ведомством правила проезда и компостирования билетов – кто знает, на какой из станций может войти громила-контролер, который тут же потребует предъявить билеты, а с этими громилами лучше не связываться).

– Чего морщишься? – спросил Гуффин у своего спутника.

– Тот мистер, у которого ты украл билеты…

– Ловко я их вытащил у него из кармана, скажи?

– Да, но я не о том. С ним была маленькая девочка – наверное, его дочь.

– Вот и будет урок папочке этой соплячки впредь внимательнее следить за билетиками.

Фортт тяжело вздохнул, но ничего не сказал. Какое-то время похитители Сабрины ехали в молчании.

Вскоре трамвай замедлил свой ход возле кажущейся бесконечной стены из красного кирпича и встал.

Двери-гармошки открылись, выпустили-запустили пассажиров, голос из вещателей сообщил: «“Пожарная Часть”.

Следующая станция – “Трюмо Альберты”». После чего двери вновь закрылись, а трамвай продолжил путь по вечернему Габену.

– Этот голос, – проворчал Фортт, – с каждым разом становится все более механическим, как будто автоматон говорит, в самом деле.

– Это всего лишь помехи, – небрежно бросил в ответ Гуффин. – Будто ты не ездил на трамваях… Ладно-ладно, не косись косым взглядом – еще окосеешь.

В чем-то ты, пожалуй, прав. Эти голоса из рупоров настолько отвратительны, что хочется выпрыгнуть из вагона прямо на ходу. Мерзость!

Шут пустился в рассуждения на тему трамваев, трамвайщиков, кривых рельсов и вонючей химрастопки, а затем плавно перешел к тому, что всегда мечтал сесть за трамвайные рычаги и, возможно, даже кого-нибудь переехать.

– Послушай! – едва слышно проговорил Фортт, перебив спутника, – его голос звучал взволнованно.