Пух и шелк

Мне слишком рано умирать.

Так думала я. Все так не думали. Я вытянула этот жребий и ждала защиты, не зная, что невозможно защититься от собственной судьбы. Может, я ждала даже не спасения, а хотя бы сочувствия, ободрения. Может, я хотела прожить последний день моей жизни в окружении друзей, в тепле и неге, как прежде. Пух и шелк, к которым я так привыкла.

Они отвернулись от меня, все до единого. Стоило мне взглянуть на них – и они отводили глаза. Стоило мне заговорить – и они тут же с извинениями отступали, ссылаясь на неотложные дела.

Они были вежливы, даже милы, но в их лицах, в их глазах больше не было тепла для меня. Стоило мне подойти – и они отшатывались, торопясь уйти. Я была заражена неизлечимой болезнью – смертью. Они продолжали жить. Мне предстояло умереть.

У меня был день. День, который я проведу в одиночестве. А перед ним была ночь. Ночь, которая подарила мне, испуганной и измученной неизвестностью, славный сон, где истинная дружба способна творить чудеса и покруче, чем просто спасти от смерти ни в чем не повинную любимицу маленького городка.

А утром я узнала, что виновна. Виновна в неотразимости судьбы. Виновна в невезении. Я получила жребий, который добровольно не выберет ни один человек, если он не сумасшедший или герой. Что, впрочем, одно и то же. Не нужно было идти к друзьям с просьбой защитить меня, взять на себя свою ношу. Но я так боялась смерти. Я слишком молода, я не хочу умирать.

Они отреклись от меня. Я просила их о милосердии, умоляла помочь, а они только пожимали плечами и говорили что-то ничего не значащее, ведь это со мной случилась беда, со мной, а не с ними.

Я рыдала, а они злорадно ухмылялись, счастливые, избавленные мной от тяжкой участи – стать искупительной жертвой злу. Я умоляла, а мне мягко возражали – это не страшно, это большая честь для меня: умереть молодой, в расцвете своей красоты. Пух и шелк.

Я начала настаивать, обвинять их в черствости, жестокости, в предательстве. И тогда они прокляли меня, прокляли и прогнали, посоветовав смириться со своей судьбой.

И это действительно была судьба. Судьба, которую невозможно изменить. И главное в ней – не жребий, а предательство моих друзей. Пух и шелк. Чертов колючий пух и шелк, царапающий кожу, как наждак.

Настал вечер и меня привели к мэру. У него в этот раз собралась вся городская элита. Боюсь, эти люди, облеченные властью, жалели меня куда больше, чем друзья и моя семья. Даже мои родные отвернулись от меня, чтобы не высказывать жалости.