Сорокопут

– Вы же лесом зарослись!

Петрусь внезапно рухнул на стул, и его бесцветные глаза наполнились слезами. Он пьяно всхлипнул и показал дрожащим пальцем на пана Хленовника.

– А я ему говорил! Тут не о шпалах идёт!.. В Вилкове ж чугунки нема, и кому она, значит, потребна?!

– А вам самим-то она нужна? – вздохнул генерал.

Начальник станции недовольно глянул на старика из-под насупленных бровей.

– Но можно же пустить зимой, – сказал Радивой, обращаясь более к старику, нежели к его начальнику.

– Отчего ж не можно? Можно, – шмыгнув носом, ответил Петрусь, так же быстро успокаиваясь.

– Помолчи, Петрусю! – взрыкнул пан Хленовник, краснея. – Я тут решаю, куда кого пустить! Как что не так, не с тебя будет спрос, а с меня…

Роман Родионович отставил стакан и, приподняв брови, поглядел на него.

– Поверьте, за мной придут совсем другие люди. И тем-то вы подчинитесь.

– Не надо угрожать!

– Я не угрожаю, я хочу вам помочь.

– Вот только помогать нам не надо, ради солнца! – взорвался начальник станции.

Шкаф с посудой у стены был дубовый, крепкий.

Радивой развёл руками, как бы говоря, что ничего более не может поделать в сложившихся обстоятельствах, и налил всем из графинчика.

– Или нового наместника пришлют из Залесья, или нет? – потупив глаза, спросил наконец пан Хленовник. – Что ж будет?

– Война, – пожал плечами генерал.

Железнодорожники осторожно переглянулись, оценивая сказанное.

– Значит, чугунке конец? – спросил Радивой между тем. – Я помню её, сколько себя. На ней ещё дед мой катался.

Старик сокрушённо закивал.

– Помните, панове, что на соборе в Макнамаре написано? – продолжал генерал. – «Сохраняйте и преумножайте». Вот ты, Степан Микитич, сдаётся, исправно преумножал род Хленовников?

– А как же ж, – недоверчиво усмехнулся начальник станции.

– Внуки твои, значит, когда-нибудь спросят, что такое паровоз. И ты им скажешь, что это такой мифический зверь вроде мамыря синемордого.

– То ж я его водил, шестичасовой-то, – сказал Петрусь, почёсывая щетину на подбородке. – В шесть вечера в Макнамаре, в шесть утра в Дирополье. И наоборот…

– Нас мать на нём возила на ярмарки. А если кто просил, машинист останавливал даже на брошенных станциях… даже прямо в поле.

– Уж точно, уж это я мог, – просиял Петрусь, и стало видно, что у него во рту осталась только половина зубов.