Ангелы в городе

Тем более за этого, перемазанного в сбитых сливках, бледного чудика в кашемировом свитере. Очень оно мне надо.

— А с какой это поры ты разлюбила сладкий кофе, Мышка? — он тоже присматривается к моему эспрессо.

— С тех пор, как кофе перестал быть наслаждением, и стал рутинной обязанностью. Как-то привыкаешь к инъекциям кофеина внутрь и иначе уже не можешь.

— Нет, ты очень странная Мышка, — он мотает головой, отчего его кудряшки начинают жить своей жизнью, и крепче обхватывает двумя ладонями сразу огромный круглый стакан из Кофешопа.

Я говорю — кудряшки, но на самом деле-то кудри. Локоны. Длинные, серебристо-серого цвета, отчего издалека он кажется заранее поседевшим художником. Он вообще теперь стал таким дымчатым, как осеннее пражское утро. Соткался из ветров и туманов, и сидит тут, на диване напротив, мокко пьет.

Я когда его увидела тогда, на Садовом, вообще за призрака приняла. Серое пальто с мехом, свитер серый, штаны, даже ботинки. Перчатки без пальцев раздобыл, шарф жемчужный и длинный, в несколько оборотов, и волосы по плечам.

И кофе любит, как всегда любил — чтобы много шоколада, сливок, зефира, кокосовой стружки и девушка-все-что-у-вас-есть-и-побольше. «Кофе для ангелов», как он такое зовет. Ему виднее, конечно, да я могла бы с ним поспорить. Хотя бы потому, что если бы нормальные, рабочие ангелы, особенно те, кто на побегушках — вроде курьеров-хранителей — потребляли бы столько взбитых сливок, они бы лишились своей эфемерной легкости.

А этому хоть бы что. Знай, таскает себе с блюда пончики с кремом. Целое блюдо взяли, и почти ничего уже не осталось. Хотя я тут тоже постаралась. Пончики оказались свежие, мягкие, обжигающе-горячие, с приятно подтаивающей глазурью. Как тут устоять?

Хотя я нынче девочка, и, как девочкам полагается, за фигурой слежу. А все равно на его фоне такая корова, что можно и еще один пончик съесть. С него не убудет, с меня тем более.

— Так что ты там ворчал про Рождество? — вспоминаю я, когда с пончиками покончено.

— Не обращай внимания, Мышка. Просто мне грустно, — он посмотрел в окно, на кружащиеся в своем вечном танце снежинки. — Здесь, в Москве, ничего нет настоящего. Праздника, как ты говоришь. Понимаешь, у меня в Вильнюсе оно у людей в кровь проникает с водопроводной водой и утренним чаем, это ощущение. Всем все нравится, всем хорошо.