Спящий Ангел

Ева мстительно сделала акцент на «непризнанном».

Разговор шёл сложно, ломко. Гость то не слышал вопрос Евы про своё настоящее имя и начинал говорить про социальные лифты, то неожиданно давал лайфхаки про то, как манипулировать людьми, делая из них послушных рабов, верящих в свободу собственной воли. А когда Ева напрямую спросила про строящийся подземный город в Новой Зеландии, гость расхохотался, не отрицая и не подтверждая сказанного Евой.

А потом и вовсе достал из потёртого кожаного портфеля плакат и развернул его.

На собравшихся посмотрел носорог, на носу которого уютно пристроились утята.

- Милахи, - самодовольно сказал Друг утят. – Вот так сидят на моём носу и даже не догадываются о моём существовании.

- У Вас ошибка на плакате, - сказала уставшая изображать любезность Ева.

Собеседник вопросительно вздёрнул бровь.

- Вы перепутали носорога, которого, как известно философам, нет в комнате, с крокодилом. И птенчики, полагаю, устроились в пасти – каждый на костяном зубе. Хрясь, и Друг Утят пообедал без свидетелей.

Никитос на первом ряду побледнел.

Две пожилые дам на втором ряду переглянулись.

Сухой худой мужчина на галёрке гоготнул и поправил чёрные усы. Рыцарь в футболке с лего перевел заинтересованный взгляд с Евы на гостя и обратно.

Напряжение возросло. И на секунду Еве показалось, что скорузлую корку вечера может прорвать извержение нефти из недр.

Гость смерил Еву оценивающим взглядом. Ева взяла одну из книг непризнанного гения.

Готовясь к встрече, девушка успела прочитать в литературоведческих сводках, что Друг Утят вошёл в литературу как создатель текста, в котором комментарий важнее самого повода для комментария.

В сущности, каждая страница книги, как Священное Писание, состояла из пары предложений и длиннющего, часто на несколько страниц, комментария к начальной мысли. Часто комментарий содержал комментарий к комментарию и так до бесконечности, уводя читателя в дебри противоречий. Форма романа вписала его в историю литературы. Книга даже попала в оксфордский курс современной литературы.

А вот в сердца читателей автора вписала беспрецедентная жестокость. Грубая, прямолинейная, без изысков. Он дразнил читателя мечтой только ради того, чтобы вырвать её из рук у несчастного и растоптать. Он заставлял сопереживать персонажу ради того, чтобы сбить его поездом или смешно и нелепо убить поскальзыванием на льду, который вовремя не очистили от снега и не посыпали солью жилищные службы.