Зазимье

Мать стояла босая, в одной ночной рубашке на пороге своей комнаты и терла сонные глаза, когда я под аккомпанемент смеха влетел на кухню, вспоминая был ли у нас в доме веник. Пнул дверь в кухню и сжимая кулаки остановился на пороге, там конечно никого, а сзади засмеялись еще громче. “Мамка!” - крикнул кто-то и я оттолкнув ногой стул открыл дверцу шкафчика под мойкой.

“Мамка не надо шутить!” - крикнули за спиной, и я оглянулся. Мама подняла над головой икону и громко читала вслух “Отче Наш”.

О́тче наш, И́же еси́ на небесе́х! Да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на небеси́ и на земли́.

Первые строки врезались в память как татуировка на кожу - накрепко и надолго. Да и смех из коридора я не забуду. Этот наглый, нечеловеческий смех.

Веника на кухне не было. Сейчас наверное таким инструментом и не пользуются.

- Стоять! - я схватил швабру, одиноко стоящую у холодильника. Полетело в сторону задетое ведро и зашипел черный кот, сидевший в углу.

- Ах ты, тварь! - я пихнул его к стене, и еще, и еще.

Он отбивался лапами и злобно шипел.

“Уходи кикимора из дома, а не то плохо тебе будет! Уходи а то прутьями побью калиновыми! Отче наш изи на небеси!”

Кот исчез так же внезапно как и появился.

- Работает! - закричал я и осмотрелся в поисках углов. Печи в доме не было, двадцать первый век. Мама не прекращала громко молиться в коридоре, а в дверь уже звонили! Соседям явно не нравился шум.

Я пошуршал шваброй в углу между стеной и раковиной, между уголком и окном, между уголком и дверью и вылетел из кухни, захлопнув ногой шкафчик под раковиной.

Сейчас все вспоминается как что-то дикое и сумасшедшее, но тогда я пробежал со шваброй мимо матери в ее комнату и так же яростно с криками и воплями обстучал шваброй углы там. Что я там молол тогда уже и не вспомню, но точно про кикимору и про то, что чтобы она убралась к чертовой бабушке. В дверь яростно звонили, а потом начали пинать ногами и стучать кулаками.

“Женя! - закричала Катя из-за двери, - Что у вас там происходит? Галина Викторовна, откройте!”

Когда мать уронила икону и встала на колени я не видел.

Услышал только стук об пол, звон разбитой рамки и домовой еще тогда чертыхнулся и соскочил на пол. Он был в смешных белых подштанниках и рубахе - так и пошел к двери, медленно переставляя ноги как водолаз. Я как раз по идиотски стучал шваброй в углу комнаты, когда услышал детский голос.

- Мама! Ты хочешь меня забыть, мамочка? Ты хочешь выгнать дочку.