Институт. Часть 1. Правила выживания для одиночек

Но она умолкла, и Эве показалось, что голос её осыпается, как сухие снежинки.

— Да, — кивнул ментор Вейсманн. — В это место приходили повстанцы, чтобы узнать, какая судьба постигла их родных и товарищей. Или чтобы сообщить эту весть другим. Не всегда было возможно связаться иначе... или иначе отдать последний долг.

Эва с комком в горле обвела фонариком стену. С сорок четвёртого года. Ещё целых двадцать четыре года до Восстания Восьмерых! Сколько же тут имён? Они шли от стены к стене, и ментор Вейсманн читал тем же ровным голосом имена и годы — сорок восьмой, пятьдесят второй, шестидесятый.

.. Неуклюжие, вкривь и вкось выцарапанные слова: «Не нашли его», «Говорил, под Криницей у него родня», «Сёстры», «Помянут тебя добром», «Прими её Судья».

— А здесь на Всеобщем!.. — из другой комнаты крикнул Нэт, но тут же оборвал себя — крик здесь прозвучал как выстрел. — Я нашёл одну на Всеобщем...

Они столпились за его спиной, дыхание вырывалось паром, подрагивали круги света от фонариков, и только лампа ментора горела ровно.

— «364, Бесвин. Прости, Джаниса».

— Закончились, вроде, — с плохо скрываемым облегчением сказала Вирдж, осветив пустой участок стены у входа, провела рукой. — Ну, точно! Вот эта последняя...

— Семидесятый?

Они все вздрогнули, как от щёлкнувшего кнута.

— Семидесятый! — пронзительно повторила Люси. — Как это может быть? Война же закончилась!

Они повернулись к ментору Вейсманну. Свет от лампы делал его совсем молодым и неживым, оттенял чернотой провалы щёк.

Горел на импланте алый огонёчек. Ментор молчал ровно два вздоха, а потом сказал:

— Да, закончилась.

Возвращались они в том же молчании, только Мэл шмыгала. Люси тоже зашмыгала бы, но слишком устала. Эва тоже вымоталась, и на душе будто камень после всего этого, но надо было спешить в Городок. Когда она бежала в гараж, увидела, как ментор Вейсманн ведёт Мэл на кухню. Какой бы он ни был, а Мэл он понимает. За одно это Эва готова была его расцеловать.

До самой Рухляди она мчалась, не щадя Вишенки, плевать, что ветер пробирает до костей даже через кожаную куртку с нашивками младшей лиги.

Над крышей Жестянщикова дома горела на стальной клюке лампочка, как маяк. В окнах тоже был свет, во дворе — три глайдера. «Жеребец» Руди поблёскивал вороным боком. Не подвёл его хоть? Лишь бы не подвёл.

Эва постучалась (сердце у неё выскакивало из груди). Распахнулась дверь, выплёскивая тепло, запах пиццы и голоса. На лице у Колина играла широченная улыбка.