Нивей и Аурей (Белый и Рыжий)

Чай она заваривала в пакетиках, но добавляла в него какой-то своей травки, возможно, мяты, во всяком случае, ангелы, влетев во двор буквально на плечах у охотника, ощутили запах, прежде всего, ее.

- Хочется осмотреть эту обитель святости, - определился в желаниях Белый. И пока он, питая свою неутолимую страсть к исследованиям, методом облета совал свой нос во все углы усадьбы, Рыжий, зависнув среди наливающихся виноградных гроздей, с любопытством приглядывался к маме Жанне. И, надо сказать, что она ему сразу глянулась.

Даже понравилась. И еще умилила, так что он даже благостно сложил руки на животе. Чудилась в этой женщине сила, но виделась и некая изюминка, которая сразу чувствуется, но которую совсем не легко определить и назвать по имени, - вот ее-то Рыжий и принялся разгадывать.

Стол стоял у края навеса, на самой границе сада, под вишней, тонкие ветки которой, словно паутинки с прилипшими к ним многочисленными краснощекими уже ягодами и редкими листьями парили и колыхались в воздухе возле самого лица женщины.

Они ей не мешали, напротив, успокаивали своим мерным покачиванием. Они, строго говоря, составляли значительную часть ее мира и добавляли ему устойчивости, в их зыбкости и податливости она парадоксальным образом обретала свою опору.

Мама Жанна была в строгом, чистом, светлом и ситцевом.

Ее лицо выражало уверенность в правоте и правде своей жизни, и было строгим, как у деревенской святой. Но на святых Рыжий насмотрелся и хорошо их знал, поэтому сразу понял: мама Жанна - не святая.

В том, опять же деревенском, смысле, которым подразумевается "не от мира сего". Как раз напротив, она полностью принадлежала этому миру и была полна жизнью, как росток, проламывающий своими листьями асфальт. Вот этой силой она и притягивала к себе.

Лицо Мама Жанна имела округлое, рябое и скуластое, зубки во рту были мелкие и желтые, один справа отсутствовал в строю, и она, этого слегка стесняясь, стягивала в эту сторону, смыкая, губы.

Прямые, белые и легкие, как одуванчик, волосы спускались до плеч и летели, летели...

Глаза ее давно уже растеряли свою яркость, а с ней и зоркость, и их выцветшая голубизна хоть и не полнилась прохладой превосходства молодости, но источала свет любви не растраченной.

Глядя на хозяйку, рыжему Аурею подумалось, что это впервые он наблюдает вблизи человека, за которого не пожалел бы отдать свой зуб. Если бы он у него, конечно, был.