Квартал

— Смерть тебе выходит, почтальон, — улыбается Колода, скрестив пальцы, — А я, кроме неё родимой, ничего и не гадаю. Повесят тебя, а уж как — не скажу, сам думай, на то тебе голова… Пока ещё.

Мальборо бледнеет, всматриваясь в рисунки на плотном картоне. Рука сама собой тянется к голенищу сапога, но ножа там нет — остался на крыльце. Да и нет такого поверья, чтобы гадалкина смерть судьбу исправляла.

— Ты осади, осади, почтальон, — советует улыбчиво Колода, — Смерть то она со всеми хоровод водит. Кто-то раньше, кто-то позже — почём знать.

— Это в какой же? — каким-то не своим голосом спрашивает Мальборо.

Хозяйка вдруг придвигается к нему, как сплошное стихийное бедствие из шелка, ситца и бижутерии, громко шепчет, сдвигая густые брови, — В Дом Сырого Мяса, — и разражается алогубым гулким хохотом.

Мальборо отшатывается, кубарем вываливаясь из шатра на пыльный карточный ковёр, а вслед ему гогочет Колода, бряцая браслетами и бусами, — В До-ом! Сыро-ого… Мя-а-а-са-а!

Глава X.

Горжетка просыпается почти в темноте. В Сизом Доме будто бы всегда темно, так уж ведётся, хоть Пыльник и настоял на том, чтобы соблюдались день и ночь. По окну сползают вяло колышущиеся щупальца старых кружев, поблекших от старости. Несколько секунд она нежится в объятиях немногословно шуршащего мехового одеяла, словно пытаясь нырнуть обратно в сон. Получается из рук вон плохо, и все сонные образы от этого как-то портятся, теряют привлекательность.

Пропадает и желание возвращаться к ним. Волосы лезут в лицо и щекочут щеки, разрезая сумрачное пространство комнаты на неравномерные продолговатые куски, как серую бумагу. Ветхий балдахин кровати пыльно дышит под потолком, едва заметно покачивая тяжёлыми золотистыми кистями.

Горжетка на ощупь находит над головой выключатель, дёргает за шпенек — где-то сверху и позади сонно загорается тёплая лампа. Соседняя кровать не заправлена и пуста — Фаянсовая уже проснулась и убежала пудриться, наверняка так.

Горжетка со вздохом выползает из-под одеяла. Комната кажется холодной и тревожно кусает за голые плечи — и она спешит закутаться в пушистый шарф, давший ей имя.

Снизу доносится невнятный гомон. Не слышно ни ткацких песен, ни шелеста челноков.

«Как обычно, у всех дела, а про меня забыли» — злорадствует Горжетка.