Встретимся в раю, дорогой

Свита приняла официальные позы, Сан Саныч же, напротив, перекинул ногу за ногу, замкнул пальцы в замок и перехватил ими колено. Мимолетно представил, что для такого положения наилучшим образом подошел бы надраенный до блеска хромовый сапог. И покачивать им, покачивать... Ничего, сойдет и не слишком чистый армейский ботинок. Возможно, он немного нарывался, рискуя вызвать чье-то недовольство, но подумал – пусть. Надо показать, и закрепить, особость своего статуса. Сам он его определял, ни много ни мало, как посольский.

Раз уж его все равно раскрыли, пусть считают послом Российской державы. Тем более что по факту так оно и есть. А он тем временем будем продолжать зеркалить, решил он,

– Нам известно, кто вы, – подтверждая его мысль, сказал адвокат.

– А-а-а! Та маленькая гордая птичка! – проявил сообразительность Сан Саныч.

– В том числе, – не стал запираться дон. – Но ваша ирония совершенно неуместна.

Доманский молча всплеснул руками, мол, как скажете.

– Так вот, – продолжил Севрюха, – нам кое-что о вас известно.

Даже достаточно много известно. И вот теперь мы в затруднении. Не знаем, что с вами делать. Подскажите, что?

– Предлагаю вести со мной диалог, – озвучил свой вариант Доманский.

– Диалог? Думаете, имеет смысл?

– Конечно. Вы мне не кажетесь человеком прямого действия.

– В каком это смысле?

– В том, что тщательно все обдумываете перед тем, как сделать ход.

– Возможно, возможно... Хотя в этом нет ничего особенного.

– Некоторые, вон, не думают вовсе. Без мозгов живут.

– Это он на кого намекает! – встрепенулся Коронзон и встал в позу суслика, но Доманский его включение проигнорировал.

– Разговор чаще бывает полезен, – продолжил он. – Но разговор осмысленный.

Дон Севрюха снова надолго замолчал. Поигрывая обтянутыми черной кожей пальцами на белой кости набалдашника трости, он, не мигая, смотрел на Сан Саныча. Взгляд его сочился холодной отстраненностью. Так смотрят на то, что не имеет значения. Но тут получалась неувязка, ведь зачем-то он пришел? Не затем же, чтобы сказать, как гость ему безразличен и неинтересен? И выразить это безразличие.

Значит, думал Доманский, тут есть что-то еще. Здесь всегда, в любой ситуации чувствовалось что-то большее – кроме того, что лежало на поверхности. Что-то такое, что оставалось за кадром, чего он не понимал и не видел, но от ощущения чего нельзя было отмахнуться.

– Ну, хорошо, – сказал, наконец, человек в сюртуке довольно сварливо, – хорошо. Диалог, так диалог.